[ / / / / / / / / / / / / / ] [ dir / agatha2 / caco / choroy / dempart / doomer / lisperer / o / vietnam ]

/cafechan/ - Кафе

Добро пожаловать. Снова.
Scheduled downtime for server maintenance:
April 25 at 12:00 noon PST

March 2019 - 8chan Transparency Report
Адрес
Сообщение *
Файл
Пaроль (Randomized for file and post deletion; you may also set your own.)
* = обязательные поля[▶ Показать опции]
Confused? See the FAQ.
Вставить медиа
(заменяет файлы)
Опции

Допустимые форматы:jpg, jpeg, gif, png, webm, mp4
Максимальный размер файла: 16 MB.
Максимальное разрешение изображения: 15000 x 15000.
Вы можете отправить 1 файла в сообщении.


File: 331ab5ebf891146⋯.jpg (337,84 KB, 800x1016, 100:127, CC4.jpg)

 No.8926

Наверняка у многих здесь есть любимые поэты или несколько приглянувшихся стишков.

Давайте в этом треде делиться найденным, зачитывать стихи голосом или просто, обсуждать, советовать?

 No.8927

File: 33da31421fdd6c8⋯.jpg (177,6 KB, 1510x1079, 1510:1079, 0987987554.jpg)

Встал ли я ночью? утром ли встал?

Свечи задуть иль зажечь приказал?

С кем говорил я? один ли молчал?

Что собирал? что потерял?

- Где улыбнулись? Кто зарыдал?

Где? на равнине? иль в горной стране?

Отрок ли я, иль звезда в вышине?

Вспомнил ли что, иль забыл в полусне?

Я ль над цветком, иль могила на мне?

Я ли весна, иль грущу о весне?

Воды ль струятся? кипит ли вино?

Все ли различно? все ли одно?

Я ль в поле темном? Я ль поле темно?

Отрок ли я? или умер давно?

- Все пожелал? или все суждено?


 No.8928

Этого автора нашел в одной ненужной никому и скучной книге Мамлеева "Судьба бытия", за что благодарен ему. Зовут его Валентин Павлович Провоторов, занимался всякой мистикой, а так же оставил после себя несколько крутых стихов.

Пора безысхдно мглиста,

дыханий исток иссяк,

лишь блещут, как звон мониста,

голодные сны бродяг.

Ты пальцами странно крутишь,

мерещится синий дым.

Выходит из лампы кукишь,

а ты объясняешь: "- Мим!"

По этой модели гномы

его для тебя скуют.

Уйдёте без слов из дома

по росту искать уют.

Не будет блуждать дорога

и жажда томить в песках:

всего накидает много,

да только не в тех мешках.

Жизнь тебя тихо схоронит,

но вместе с тобою мим

всё будет ловить в ладони

редеющий синий дым.


 No.8929

File: 4b3db59b0364414⋯.jpg (149,7 KB, 1003x1024, 1003:1024, 0OQys14ACvU.jpg)

Ты, смерть, красна не на миру, а в совести горячей.

Когда ты красным полотном взовьешься надо мной

и я займусь твоим огнем навстречу тьме незрячей,

никто не скажет обо мне: и он нашел покой.

Рванется в сторону душа, и рябью шевельнется

тысячелетняя река из человечьих глаз.

Я в этой ряби растворюсь, и ветер встрепенется

в древесном шепоте моем и вспомнится не раз.

Ты, смерть, красна или черна, не в этом вовсе дело,–

съедает мартовский туман последний мокрый снег.

И в смертном шепоте моем уже не уцелело

ни слов для совести моей, ни берегов для рек.

А над оттаявшим прудом весна не городская,

на деревянном островке вчерашний снег уплыл.

Там, клюв упрятав под крыло, как будто замыкая

себя в осеннее кольцо, когда-то лебедь жил.

Я вспомнил лебедя, когда, себя превозмогая

и пряча губы в воротник, я думал о тебе.

Мне так хотелось умереть, исчезнуть, замыкая

в себе все прошлое мое, тебя в моей судьбе.

О, если б вправду умереть пришлось мне в то ненастье,

то кто послушал бы меня и кто б сумел помочь

мне вытравить себя из глаз, пророчащих участье,

неумолимых, как и ты, и обращенных в ночь.

Всю память выжечь о себе, сгореть, лишиться крова.

Кричать: забудьте обо мне, меня на свете нет!

Что будет, если я умру? Меня оттуда снова,

оттуда вытащат опять просматривать на свет?

О, если б камни, что мои хранят прикосновенья

и в них живут, как в скорлупе, растаяли, как дым!

О, если б все ушло со мной: вся память, все мгновенья,

в которых я тебя любил отчаяньем моим!

Где зеркало теперь мое? Бродячим отраженьем,

не находя ответных глаз, по городу бреду.

Грозит мне каждое окно моим прикосновеньем.

Мне страшно знать, что я себя нигде не обойду.

Я натыкаюсь на себя и там, где не был даже,

весь город мною заражен – повержен в колдовство.

Люблю, боюсь, зачем, кого – слова подобны краже.

Туман съедает мокрый снег, мне не спасти его.


 No.8930

В квартире дедовской, отчасти буржуазной,

кот-каталептик смотрит из окна.

День четки мнет. Узор обоев красный.

И домработницей обсела тишина.

Изданьем Тарту, желчью самовитой

в табачном пепле стол пересолен.

Висят пеленки юного Давида,

и к радио профессор прикреплен.

Крушимый яд, последние известья!

Вы — сок грейпфрута, завтрак-шоколад.

Трех голосов невнятных перекрестье

о мире знанье терпкое таят:

Кому — вершки, кому — покой и рожки,

кому в застенке каторжном горчей,

почем в России нынче фунт картошки

и что писатель делает ничей…

…но пологом надежным укрывая

своих детей, господь так милосерд,

что даже шум рабочего трамвая

не слышен в запечатанный конверт

квартиры этой.

Давид, Давид! Ты против Голиафа

лишь детскою пращей вооружен,

но, поражен, с тяжелым гулом шкафа

обрушивается, столь громоздкий, он.


 No.8931

File: f31811a9813e626⋯.jpg (207,82 KB, 850x1202, 425:601, mmhgdzhjA1qhxhvmo1_1280.jpg)

О, нашел как-то у Дугина няшный стишок:

Снова станет темно.

Декабря астеничное солнце

Приподнялось на локоть и снова упало в кровать

Тьма проникла в стекло и на стенах морозные кольца

Нанесли алфавит, под который легко умирать.

Три сестры. Три заботы. Три формы душевной болезни.

Когда кто-то чужой контролирует грезы и бред…

Когда «я» арестовано, замкнуто в кубе железном,

Три сестры ищут выход, не зная, что выхода нет…


 No.8932

File: 98073c3e46e0275⋯.jpg (109,72 KB, 585x810, 13:18, 93837575.jpg)

Как тигрица по клетке

в ожиданьи просвета,

то вино, то таблетки

две зимы, снова лето

раскрывает ручонки

в хлорофилловой жажде

и скребется в печенке

и плывет все отважней

по натянутым в струнку

острой тянущей болью

синим жилкам, и в бункер

рвется с бранного поля

плоть в заплатах медалей

за терпенье и дали

в ней прострелены дали

как прыжки в атмосферу.


 No.8933

Слишком серьезно здесь. Нужно чего-то забавного добавить. Мирослава Немирова знает кто? Читал как-то стишок его на вокару: "унываю блять унываю блять".

***

При Царизме было кайф,

Процветание былО,

И за свой прекрасный лайф

Весь народ ликовалО.

Но проклятой декадне

Это поперек горла;

Все хотели блять оне

Поразвратнее разврат!

Всё бы, сукам, им стихий —

Всё бы им бы, гадам, ницш,

В сраку всё б им поебстись,

Чтоб йщё поганей нигилизм, —

Все б им, падлам, Дионис,

Все б антихрист да Христос —

Вот и, на фиг, доеблись

До известно до чего-с!


 No.8935

File: 7c82d25dc67aeb8⋯.png (1,48 MB, 1280x668, 320:167, 37029496-7d1e-4646-943a-c8….png)

Ждешь в этой комнате. Скоро ль развязка? 

В фильмах под веками нету реклам.

Плавятся мысли, мгновения вязки.

Воздух наполнит прозрачный туман.

Кажется скоро…Но нет, долгожданный

Не наступает. Ты болен и слаб.

Внутренний цензор расставит капканы.

Лет одиночества новый этап.

Город туманный, заполненный вдоволь

Этими злыми глазами в углах.

Лицами вниз просыпается город,

Мир осыпается в уличный прах.

Мир за окном, пожираемый смогом.

Дверь приоткрыта, там кто-то стоит.

Узник, наказанный комнатным богом,

Твой Минотавр реальней, чем миф.

Холодно. Кажется ты уже вышел

Из этой комнаты. Что впереди?

Бойся того, что тебя вдруг услышат.

Бойся того, что не будешь один.


 No.8936

Я иду по весенней воде,

Звезды, звезды в моей бороде:

Но в речной весне,

Но в зеркальном сне

Отражается что-то другое.

Но в земном бреду,

По речному льду

Катит саночки кто-то другой.

На коне, на коне лечу,

Песни звонкие грозно кричу:

Только эха нет,

Только мне в ответ

В тишине улыбается кто-то.

В чистых небесах

И глухих лесах

Улыбается кто-то другой.

На земле, на земле лежу,

И на небо куда-то гляжу:

И грибы растут,

И сады цветут,

И ко мне приближается что-то.

А живым зерном

Безымянным днем

Просыпается кто-то другой,

Просыпается кто-то другой,

Просыпается кто-то другой.


 No.8942

Край любимый! Сердцу снятся

Скирды солнца в водах лонных.

Я хотел бы затеряться

В зеленях твоих стозвонных.

По меже, на переметке,

Резеда и риза кашки.

И вызванивают в четки

Ивы — кроткие монашки.

Курит облаком болото,

Гарь в небесном коромысле.

С тихой тайной для кого-то

Затаил я в сердце мысли.

Все встречаю, все приемлю,

Рад и счастлив душу вынуть.

Я пришел на эту землю,

Чтоб скорей ее покинуть.


 No.8943

>>8942

Я вообще не очень большой любитель поэзии, у меня совсем немного стихов, которые мне понравились. Вот еще:

Скушно. Трамваи ушли на войну.

Дворник Василий строчит мемуары.

Он, безнадежно вонючий и старый,

с похотью часто глядит на луну.

А мы продолжаем висеть на крюках,

вбитых небрежно и ассиметрично.

Друг с другом общаемся кодом двоичным

и пальцы считаем на бледных ногах.


 No.8944

>>8943

Плывет в тоске необъяснимой

среди кирпичного надсада

ночной кораблик негасимый

из Александровского сада,

ночной фонарик нелюдимый,

на розу желтую похожий,

над головой своих любимых,

у ног прохожих.

Плывет в тоске необъяснимой

пчелиный хор сомнамбул, пьяниц.

В ночной столице фотоснимок

печально сделал иностранец,

и выезжает на Ордынку

такси с больными седоками,

и мертвецы стоят в обнимку

с особняками.

Плывет в тоске необъяснимой

певец печальный по столице,

стоит у лавки керосинной

печальный дворник круглолицый,

спешит по улице невзрачной

любовник старый и красивый.

Полночный поезд новобрачный

плывет в тоске необъяснимой.

Плывет во мгле замоскворецкой,

пловец в несчастие случайный,

блуждает выговор еврейский

на желтой лестнице печальной,

и от любви до невеселья

под Новый Год, под воскресенье,

плывет красотка записная,

своей тоски не объясняя.

Плывет в глазах холодный вечер,

дрожат снежинки на вагоне,

морозный ветер, бледный ветер

обтянет красные ладони,

и льется мед огней вечерних,

и пахнет сладкою халвою;

ночной пирог несет сочельник

над головою.

Твой Новый Год по темно-синей

волне средь моря городского

плывет в тоске необъяснимой,

как будто жизнь начнется снова,

как будто будет свет и слава,

удачный день и вдоволь хлеба,

как будто жизнь качнется вправо,

качнувшись влево.


 No.8948

Вода в реке журчит прохладно,

и тень от гор ложится в поле,

и в небе гаснет свет, и птицы

уже летают в сновиденьях…

А дворник с черными усами

всю ночь стоит под воротами

и чешет грязными руками

под грязной шапкой свой затылок.

А в окнах слышен крик веселый

и топот ног, и звон бутылок…

Проходит день, потом - неделя,

потом года проходят мимо, -

и люди стройными рядами

в своих могилах исчезают…

А дворник с черными усами

года стоит под воротами

и чешет грязными руками

под грязной шапкой свой затылок.

А в окнах слышен крик веселый

и топот ног, и звон бутылок…

Луна и Солнце побледнели,

созвездья форму изменили,

движенье сделалось тягучим,

и время стало, как песок…

А в окнах слышен крик веселый

и топот ног, и звон бутылок,

и топот ног, и звон бутылок…


 No.8950

смурной пидарас Аркаша и Лариса Джунглева


 No.8951

Ея глазы как огоньки

Пальчики ея тонки

На ногах ея чулки

Бедра гладки и мягки

Ея панцу полосаты

Полосаты и чисты

Ея волосы душисты

Аки кот ея пушистый

Эй, девочка, улыбнись!


 No.8953

YouTube embed. Click thumbnail to play.

 No.8984

Еще вспомнил:

Они громыхают тарелками на кухнях полуподвалов,

И я познаю промозглые души служанок,

Дающих унылые всходы в проемах ворот

Вдоль затоптанных тротуаров.

Бурые волны тумана швыряют мне

Со дна улицы искаженные лица,

А от прохожей в испачканных юбках

Они отрывают блуждающую улыбку,

Что проплывает и тает на уровне крыш.


 No.8985

File: 1f810670dc18621⋯.jpg (241,62 KB, 800x1024, 25:32, 3333333333.jpg)

Будь-які спроби віддалення

так званого келиха гіркоти

через рефлексію

зачарування акцією на честь бездомних котів

глибокий відпочинок

релігію -

зазнали поразки

слід погодитись

схиливши голову злегка

не заламувати рук

оволодіти стражданням по мірі можливості

ніби протезом

без фальшивого сорому

але і без гордості

не розмахувати обрубком

над головами інших

не бити білою тростиною

у вікна ситих

пити зілля з гірких трав

але не до дна

завбачливо залишити

кілька ковтків на майбутнє

приймати

водночас

шліфувати в собі

і якщо це можливо

створити з матерії болю

щось або когось

грати

з нею

звичайно

грати

бавитись з нею

дуже обережно

як з хворою дитиною

зрештою вимучивши

дурними трюками

слабку

посмішку


 No.8988

Я такое видел и в момент обомлел,

И тут на пятую точку от этого сел.

Это было с краю пшеничного поля,

Два парня ебли друг дружку стоя.

Я стремился ближе к ним подойти,

И чтоб они не смогли меня найти.

Я парней хорошо мог рассмотреть,

И стал за ними с азартом смотреть.

Представьте, что я такой эротоман,

Мне нравится эти парни - не обман.

Мне парни самому нравятся давно,

Только я не знал, как мне повезло.

Они и обнимались, и прижимались,

Крепко целовались, и не стеснялись.

Одежду стали с себя сразу снимать,

И оказались, в чем рожает нас мать.

У меня и слюнки стали обильно течь,

И мне самому хотелось их привлечь.

Но я боялся им помешать и спугнуть,

И дать дальше продолжить им путь.

Они в этом были так раскрепощены,

Вы и сами были бы этим польщены.

Я видел, как напарник брал хуй в рот

И лизал его, как лижет сметану кот.

Парень охал и держал его за ляжку.

И - вызвал у меня сладкую мурашку.

Он вгонял в анус хуй по самые яички,

И голоса их слушать мешали птички.

Мне хотелось крикнуть:«Не спешите,

Возьмите третьим и меня - ебите!!!»

Но сдерживал себя и на всё смотрел,

Я от увиденного - соития долго млел.


 No.8989

Это делает всякий юноша, мужик и старик,

Если секса хочешь, и уже хочешь дрочить.

Так это - либидо, и тянешься к своему хую,

Я никогда с этой установкой не протестую.

В прошлом позволял дрочить и под партой,

Если смотрел и играл с нудистской картой.

В них голые девушки возбуждали и меня,

Чтобы дрочить, друзья просили, их у меня.

Рядом в соседнем ряду видел таких ребят,

Которые тоже под партами писуны дрочат.

Эта картина даже мне и самому помогала,

И сперму одновременно из нас извергала.

Только импотенты и всякие там моралисты,

Получается, что сами не хотят, они эгоисты.

Не дают услаждаться, что тебе богом дано,

Издают законы, и не знают о сексе- ничего.

Жизнь продолжается и не остановить секс,

Наступил во всем мире большой прогресс.

Появились интернет, смартфоны и клипы,

Где можно узнать поближе любые капризы.

Не сомневаюсь, что сидят ребята голышом,

Чтобы играть у компьютера с - «малышом».

Парни выкладывают похоть для обозрения,

И ищут у других от мастурбации поведения.

Каких только способов не показывают они,

И я убежден, что в этих делах они не одни.

Я наслаждаюсь, любуюсь в их настроениях,

Иногда хочется помочь в их устремлениях…

Только нас разделяет экран и пространство,

Хорошо, что существует - интимное царство.

После оргазма, выброса созревшей спермы,

И не уйдем в будущем от сексуальной темы.

Каждый попробует различные способы ебли,

Некоторые ребята от поисков своих сгорели…

Образовались целые сообщества, есть ЛБГТ,

Только стоит определиться в этом мире тебе.

Я уже пробовал это с девочками и парнями,

И наслаждаюсь, если либидо владеет нами.

Так дарите друг другу этот чудесный оргазм,

От которого ты будете помнить - уже не раз.


 No.8990

Еду в метро, я в нём ездить уже отвык.

А рядом со мной парни стоят впритык,

Как же теперь в такой ситуации быть?

Меня их бугры в штанах стали манить.

На девчонок не смотрю, уже не до них,

Глаза ищут парней, и уже обнажают их.

Представляю, как достаю их потные хуи,

И они в бой рвутся как бойцовые петухи.

Они так рядом, и от меня на уровне губ,

Мне хочется попробовать их хуи на зуб.

Пальцами раздвигаю ширинки джинсов,

Я наблюдаю сразу шевеление их трусов.

Они оживают, и можно видеть такой миг,

Шанс посмотреть на них у меня невелик.

Губы сохнут, я чувствую себя в экстазе,

Я нахожусь в высшей сексуальной фазе.

И, что можно сделать с моей фантазией?

Парни и сами догадались о моей оказии.

Руки потные, я дотрагиваюсь до бугров,

И тут же достаю их красавцев из трусов.

Я сам не понял, как же такой случилось,

Но о чем я тут думал, у меня получилось.

В метро случался у меня похожий экстаз,

Мужик сел, а в вагоне никого кроме нас.

Грохот в салоне стоит, и он мне говорит:

«Ты не против, хочу тебя удовлетворить»

Я вообще- то пробовал, что такое минет,

Мужик хочет отсосать мне в этот момент.

Я ехал на редкную встречу с девчонкой,

С букетом роз и с любовной настройкой.

Из трусов хуй готов выскочить в момент,

В мой адрес звучит от парней комплимент.

И расстегнув молнию моих - «Монтано»,

Мой хуй стоял, как фильме - с Челентано.

Я встал, чтобы можно было его заглотить,

Если кто войдёт, их таким сексом удивить.

Оказалось, и в это время народ схлынул,

Я свой хуёк из штанов джинсовых вынул.

Стал парням делать одновременно отсос,

Казалась, что наш поезд идет под откос.

Громко хлопали двери на станциях метро,

И уже мчимся в темное тоннельное нутро.

Своим носом упирался в кудрявые лобки,

Я старался как можно глубже сосать хуи.

Разве мог я себя представить в той роли,

Но пришлось мне испить реальные роли.

Я перешёл моральные приличия в метро,

И держался у парня тогда за голое бедро.

Я сосал хуи у красивых атлетичных ребят,

И они с воздыханием моего минета хотят.

Этому научился я в метро, у того мужика,

Который умело отсосал у меня - пиздюка.

Я опыта уже с двумя парнями набирался,

Вы не поверите, но их спермы наглотался.

Вот с таким ощущением гляжу на парней,

Кто согласен получить минет, мне видней.


 No.8991

Висит капелька спермы на залупке,

И она может под тяжестью - упасть.

Это как белок на яичной скорлупке,

Мне так хочется слизать эту сласть.

А сейчас она растеклась по ладони,

И поверхность её начала холодить.

Мурашки по телу – как чуткие кони,

Мне её хотелось быстрей заглотить.

«Фу» - ругнутся строгие моралисты.

А у мужиков в мошонке зреет белок.

О нём узнают все ребята - онанисты,

У них она похожа на жидкий белок.

Она похожа как-то на рыбью молоку,

Все мужики извергают свой эякулят.

И никогда не исчезнуть тому потоку,

И для того надо ждать больше ребят.

Когда эта капелька попадает в матку,

И зарождается творение новой души.

Это овуляция при спаривании самки,

Так же оплодотворяют разные мужи.

Но можно просто этим наслаждаться,

И совокупляться не только по любви.

Не надо даже перед ним унижаться,

Если в жизни иного не бывает пути.

Вот и я от этого не смог удержаться,

Девушки меня не стали интересовать.

Хотя очень тогда захотелось ебаться,

Но один парень стал меня завлекать.

Я много надрачивал своей малафьи,

Её удавалось излить в любом месте.

Это могло быть на ферме или у реки,

В кинозале или в парковом туалете.

Мне как-то стало очень стыдно даже,

Когда я оказался у моей тети в дому.

Мы с ней загорали у речки на пляже,

Она застирала мне трусы, но почему?

На них от спермы образовались пятна,

Я знал об этом, но забыл их поменять.

Она про это никому ничего не сказала,

Я знал, что мне негде было их стирать.

Стринги я купил для любимого писуна,

И я редко носил под брюками труселя.

Ткань пропитана при онанизме писуна,

Сперма там была в итоге каждого дня.

Я уже балдею, когда она на хую висит,

И от тяжести с его залупки скоро слетит.

Но я не даю ей на землю просто упасть,

И я в руки беру с наслаждением сласть.

Я капельку отправляю в раскрытый рот,

И такой раскрывается из мужчины - кот!

И у моего брата тщательно вылизываю,

И на свой язычок все капли нанизываю.

Кому-то это покажется так же противно,

А если целуют в рот, и это нестерильно.

Нас уже защитит в этом только любовь,

И я жду, когда он придет ко мне вновь…


 No.8992

Эту сагу нашу и теперь нельзя позабыть,

По сей видимости, ей суждено было быть.

Это были годы нашего полового рассвета.

Мы так гордились славой русского балета.

В нашей деревне, в Рождественский пост,

Радовались, когда появлялся у них гость.

Мы хотели к родным в это время попасть,

Чтоб деревенскую жизнь зимой испытать.

Я зимой в деревню каждый год приезжал,

А потом возвращаться домой я не желал.

Русская печь согревала от любого мороза,

Помогала бороться с простудной угрозой.

На ней с деревенскими девчатами играли,

И до хуйков дотрагиваться им позволяли.

Там начинали познавать азы юного секса,

И каждый знал лексику матерного текста.

Тогда, после парилки в деревенской бане

Бегали по снегу, словно по песку в Анапе.

Только голыми — в чем нас матери рожали,

В лютый мороз мы от стужи не замерзали.

Много раз были с братьями в Ярославле,

И всех нас пригласили зимой к дяде Сане.

И для наших матерей он — любимый брат.

Он был нашему приезду и тогда очень рад.

Нам тети купили билеты в цирк старинный,

Каждый зритель в нем бывает счастливый.

Я в цирк так любил ходить в своем городе,

А в зимние дни ходили при любом холоде.

Вечером родня закатила застолье у себя,

За этим столом можно было видеть меня.

Мы с братьями кое — чего все же выпивали,

Но нам еще тогда вина крепкого не давали.

Мы плясали под диски и различную попсу,

Дурачились, и уже хотели для секса пизду.

Не было рядом с нами кузин наших родных,

Решили, что в этот раз обойдемся без них.

С ними нам всегда было спать — интересно,

Спали летом в светёлке, в ней было тесно.

Мы дрочили: и в тот момент нам не мешали,

Побаивались старших и сестер мы не ебали.

Мы часто ебались и дрочили хуи друг у друга,

И никто не болтал про такое никому из круга.

Кузины видали, как мы еблись в наши попки,

Нас предавали лишь скрипучие старые койки.

Так было с нами, когда не было еще спермы,

Мы говорили с ними уже на эротические темы.

Когда появилась первая настоящая малафья,

Они рассматривали все её, а с ними, точно, я.

И тогда у дяди в Рожественскую лунную ночку,

Я братьями поставил в этих делах свою точку.

Мне тогда хотелось сильно, с ними — ебаться,

Никого не хотел больше при этом стесняться.

Мы легли по разным местам и сразу попарно,

Я лёг с Димой, а Вова с Валей: всё было гарно.

Я трусил, он моложе меня, я с ним — не ебался,

А на полу у братьев уже секс бурно начинался.

Димка с меня мои трусы моментально стащил,

Я не мешкая, в тоже состояние его превратил.

Он такой гладкий и теплый, мои руки — гуляют,

При этом сильно к моему телу его прижимают.

За окном ночью хозяйничал настоящий мороз,

А мы лежим голые и пока искали удобных поз.

Вовка уже сосет у Вальки писун, и себя дрочит,

Он его первый из нас ебать, наверное, хочет.

Я сам возбужден до предела и сам ебать хочу.

И Димину дырочку между ягодиц пальцем ищу.

Это Вовка этому его учил, он часто у них гостил.

Вовка своего никогда ни с кем секса не упустил.

У Димки писун длинный и его приятно дрочить,

И мне хочется в свою попу писун сразу вонзить.

Когда еще мне удаться так кайфово поебаться,

Через пару дней нам придется уже расстаться.

Я сразу почувствовал запах Димкиного писуна,

Мне он понравится, я такой же нюхал у Руслана.

Ещё в летнем лагере, когда проходил тихий час,

И как надо дрочить, он — показывал нам- не раз.

Я принюхался к этому запаху от его члена тогда,

Такое бывает от гормонов, и созревает сперма.

На такой запах у меня писун быстро уже встает,

И сексуального настроения мне лучше придает.

В Димку вошел без труда, и без лишних проблем,

Я сразу от тугой дырочки братишки уже обомлел.

Я тут же спустил в него, а сделал пару вхождений,

Такого удовольствия не знал ещё от извержений.

Все одновременно громко дышали и сношались,

Потом потные голые тела наши — перемешались.

Каждый братик попробовал себя в разных позах,

И излили в рот, и анус — спермы в хороших дозах.

Баловались мы долго, до рождественского утра,

Уже не воспринимали похотливое горячее нутро.

Мы долго проспали от секса, и уснули кто на ком,

А кузины узнали о нашей оргии уже летом -потом.

Можно мне верить, но трудно такое — принимать,

А я с таким упоением могу наши оргии вспоминать.

Рождественскую эту сагу, конечно, — не повторить,

Но кому-то удаться когда-то её реально воплотить.


 No.8995

File: c192b9bd17d17e3⋯.jpg (80,66 KB, 640x480, 4:3, 1485335949048.jpg)

Я рыбак, а сети

В море унесло.

Мне теперь на свете

Пусто и светло.

И моя отрада

В том, что от людей

Ничего не надо

Нищете моей.

Мимо всей вселенной

Я пойду, смиренный,

Тихий и босой,

За благословенной

Утренней звездой.


 No.9000

File: f67477c0f614d9f⋯.jpg (60,73 KB, 480x360, 4:3, Image-272.jpg)

Однажды один человек, чувствуя голод, сидел за столом и ел котлеты,

А рядом сидела его супруга и все говорила о том, что в котлетах мало

свинины.

Однако он ел, и ел, и ел, и ел, и ел, покуда не почувствовал где-то в

желудке смертельную тяжесть.

Тогда, отодвинув коварную пищу, он задрожал и заплакал.

В кармане его золотые часы перестали тикать.

Волосы вдруг у него посветлели, взор прояснился,

Уши его упали на пол, как осенью падают с тополя желтые листья,

И он скоропостижно умер.


 No.9077

File: 04bdd51e5db5d82⋯.png (314,95 KB, 676x524, 169:131, befe80bf.png)

В огромном омуте прозрачно и темно,

И томное окно белеет;

А сердце, отчего так медленно оно

И так упорно тяжелеет?

То всею тяжестью оно идет ко дну,

Соскучившись по милом иле,

То, как соломинка, минуя глубину,

Наверх всплывает без усилий.

С притворной нежностью у изголовья стой

И сам себя всю жизнь баюкай;

Как небылицею, своей томись тоской

И ласков будь с надменной скукой.


 No.9078

File: b67c1e4adf92331⋯.png (289,86 KB, 500x700, 5:7, b70c12d8398b.png)

Как часто, думая о жизни,

хватает силы лишь на треть:

вопрос задать, и сон увидеть

вперёд, чем истину узреть.

Забудешься: приснится воздух -

последний выдох или вдох

вне лишних тел, вне прежних слёз и

вне самого и городов.

Сплошные звуки: чьё-то пенье,

ленивый смех, больничный бред.

И, кажется, усилив зренье,

вдруг каждый звук увидишь в цвет.

Очнёшься: кофта наизнанку,

чужая тень, чужая твердь.

В окно заглянешь - день насмарку.

…Не все ль мы жизнью дразним смерть.


 No.9079

Над белым замком хлопьев хоровод.

В пустынных залах - леденящий холод.

Повсюду - смерть. И край стены отколот.

И снег лежит от окон до ворот.

Повсюду - снег. На крыше - серый лед.

То - смерть моя вдоль белых стен крадется

в продрогший сад… Она еще вернется

и стрелки на часах переведет.


 No.9081

А — черно, бело — Е, У — зелено, О — сине,

И — красно… Я хочу открыть рождение гласных.

А — траурный корсет под стаей мух ужасных,

Роящихся вокруг как в падали иль в тине,

Мир мрака; Е — покой тумана над пустыней,

Дрожание цветов, взлет ледников опасных.

И — пурпур, сгустком кровь, улыбка губ прекрасных

В их ярости иль в их безумье пред святыней.

У — дивные круги морей зеленоватых,

Луг, пестрый от зверья, покой морщин, измятых

Алхимией на лбах задумчивых людей.

О — звона медного глухое окончанье,

Кометой, ангелом пронзенное молчанье,

Омега, луч Ее сиреневых очей.


 No.9082

>>9081

В переводе Евгения Головина:

А - тьма, Е - белизна, И - пурпур, У - зелёный

О - синий. Тайное рожденье каждой гласной:

А - черный бархат мух - божественно прекрасно

Они над падалью гудят неутолённо.

Зловещая вода безвыходной лагуны.

Е - тайна глетчеров и белых королей.

И - пурпур, кровь плевка. Презрительные губы

В багряном бешенстве алеют веселей.

У - дивный океан зеленоватых прерий.

Весна алхимии. Морщины недоверий

На лбу искателей загадочных вещей.

О - резкий звук трубы и синий запах снега.

Молчанье звездных пропастей. Омега,

О - фиолетовый расцвет Ее очей.


 No.9083

>>9082

Есть у Рембо стихотворение, рождающее бесконечные идеологические споры. Это знаменитый сонет «Гласные». То ли это личная шифровка поэта, то ли насмешка, то ли аллюзия на высшее алхимическое знание:

« А черное, Е белое, И красное, У зеленое, О синее: гласные,

Я хочу однажды рассказать ваши тайные рождения:

А, черный волосатый корсет ослепительных мух,

Которые жужжат вокруг жестокого зловония,

Бухта тьмы;»

Сжатое в начале, стихотворение обретает энергию восходяшего круга. И начале этого круга – слово «ослепительный», относящееся к мухам: В их мерзости, в их страсти к зловонию таится золотая точка трансформации, способная изменить окружающее в сторону гласной «Е». Белое «Е» знакомит нас с пейзажем более светлым и прекрасным:

«Е, белизна облаков и тентов,

Копья гордых глетчеров, белые короли, дрожание цветов;»

Замедленность круга, зачарованность атмосферы, холод полярных стран, белое безмолвие. Недвижность нарушена лишь дрожанием цветов. Но поскольку нет упоминания о ветре, можно вообразить, что цветы дрожат в человеческой руке. При таком допущении, мы сразу входим в сугубо человеческую сферу гласной «И»:

«И, пурпур, кровавый плевок, смех прекрасных губ

В гневе или искупительном опьянении;»

Первые два кватрена завершают круг чисто человеский – от мух до прекрасных губ. Турбуленции инсектов, кровавые плевки, гнев или пьяное покаяние – все позади.

Стихотворение идет по восходящему кругу. Этот круг расширяется, исчезает в безбрежности, взгляд, теряя точку зрения, постепенно расплывается в мирном горизонте:

«У, циклы, божественная вибрация зеленых морей,

Мир пастбищ, усеянных животными, мир морщин,

Которые алхимия кладет на высокие ученые лбы;»

До сих пор мы имели дело с миром земным. Но завершение, гласная «О», начинает новый, небесный цикл, доступный только алхимикам:

«О, высшая труба, звучащая пронзительными откровениями,

Молчание, пересеченное мирами и ангелами:

О – Омега, фиолетовая лучезарность Ее Очей!


 No.9101

File: adc4aaf4ca63e1d⋯.gif (36,25 KB, 500x500, 1:1, 1486194430787-0.gif)

В последний месяц осени, на склоне

Горчайшей жизни,

Исполненный печали, я вошел

В безлиственный и безымянный лес.

Он был по край омыт молочно-белым

Стеклом тумана. По седым ветвям

Стекали слезы чистые, какими

Одни деревья плачут накануне

Всеобесцвечивающей зимы.

И тут случилось чудо: на закате

Забрезжила из тучи синева,

И яркий луч пробился, как в июне,

Как птичьей песни легкое копье,

Из дней грядущих в прошлое мое.

И плакали деревья накануне

Благих трудов и праздничных щедрот

Счастливых бурь, клубящихся в лазури,

И повели синицы хоровод,

Как будто руки по клавиатуре

Шли от земли до самых верхних нот.


 No.9190

File: b3dae78a9e84938⋯.jpg (112,92 KB, 800x599, 800:599, аыв.jpg)

Не считаясь с ропотом и плачем

ближних, утомленно он молчал,

и ушел, покинул, потерял. —

Ибо верен был ночам бродячим

больше, чем ночам любовным. Он

созерцал их, позабыв про сон,

ночи, что под звездами сияли,

разводя стеснившиеся дали,

где кипел, как битва, небосклон;

ночи, где разбросаны порою

тихие деревни под луною,

будто бы добыча, — напоказ;

ночи в парках, где, как день вчерашний,

потускнели замки или башни,

где он поселялся, пусть на час,

и пускался снова — в никуда;

и опять: мосты, дороги, страны,

и неотличимо постоянны

в преувеличеньях — города.

Созерцал, ничем не обладая:

пусть другим, он думал, остается

слава, деньги, мелочность страстей.

И, весь век скитаясь, где придется,

край бадьи попутного колодца

собственностью он считал своей.


 No.9191

File: 1da161a516f0f67⋯.jpg (146,08 KB, 598x773, 598:773, 142908e.jpg)

1.

Над гулкой темнотой сырых ущелий,

над известковой белизной снегов,

испятнанных неверными следами —

моим путем из синевы долин

до зыбких облаков, громадной и горбатой —

заветная и желанная вершина —

гармония — возвышенная лень:

протягиваю руку — спелый плод

в нее ложится, плотный и тяжелый…

2.

Прекрасное прекрасно тем, что — живо:

как теплый плод, напоенный лучами

июльских дней и матовым туманом,

и ливнями, и голосами радуг.

Прекрасное прекрасно тем, что лживо:

вкусив прохладной мякоти плодаʹ,

не утолишь ни голода, ни боли,

и потому вовеки не истратишь

способности желать и жадно жить…

3.

Я обладаю ветром и травой.

Я обладаю женщиной и песней.

Я обладаю хаосом желаний,

которым имя — жизнь. Мне надоело

в том нечто, что зовется «ойкумена» —

рассыпанном, как крошки на столе,

разбросанном, как семена по полю,

рассеянном на музыку и скрип,

на ярость и любовь, плоды и камни —

торить в непроходимом буреломе,

сдирая кожу и глаза мозоля,

тропинку на заезженный большак —

тянуться, доставать, овладевать,

охладевать и уставать, старея…

4.

Поэзия — достраивает мир.

Осенний луч на куполе собора —

сияние вечерней благодати —

гармония, но зыбкая, как вздох

Лауры; воскрешенная Петраркой,

она живет и чувствует — и ныне

угадываешь в шорохе страниц

ее дыханье… (Что б он предпочел —

свое стихотворенье или же модель?

Не мы, но он, который жил Лаурой?)


 No.9192

>>8926

Ухх, не, я совсем не увлекаюсь поэзией, извини.


 No.9193

>>9192

Извиняю.


 No.9194

>>9193

Спасибо. Мне легче.


 No.9201

Человек — это труп

Завёрнутый в тулуп

Задроченный до слёз

И выброшенный на мороз

Во все стороны смотрящий -

Не идёт ли Разводящий?


 No.9466

На наши общие трапезы мы всегда приглашаем свободу.

Место пустует ее, но тарелка всегда на столе.


 No.10176

File: 35e046f752aad30⋯.jpg (7,2 KB, 196x121, 196:121, Без названия.jpg)

Я сплю совсем одна, словно куропатка, в вереске… Легкий ветерок, шум воды, нега ночи удерживают от пробуждения.

Я сплю, беспечная, и просыпаюсь, крича. И я борюсь и плачу, но уже поздно… Да и что могут руки ребенка?

Он же не оставляет меня. Напротив, еще нежнее, он держит меня в объятьях и прижимает к себе. А я ничего не вижу в мире: ни земли, ни деревьев, а только — свет его глаз.

Тебе, победоносный Кипр, я посвящаю этот дар, влажный от росы, остатки боли девственницы — свидетельство моего сна и сопротивления.


 No.10177

File: ad0b948c2f3c9aa⋯.jpg (13,76 KB, 215x253, 215:253, Без названия (1).jpg)

Спойте со мной мою погребальную песню, митиленские музы, спойте!

Земля темна, как траурные одежды, и желтые деревья трепещут, словно остриженные волосы.

Герайос! Грустный и нежный месяц! Листья падают медленно, словно снег; светлое солнце пронзает лес… Я ничего более не слышу, лишь тишину.

Вот несут к могиле Питаккоса, обремененного годами. Многие из тех, кого я знала, умерли. А те, что живы, для меня тоже не существуют.

Это — десятая осень, чью смерть я зрю на этой равнине. Настало время исчезнуть и для меня. Плачьте со мной, митиленские музы, плачьте в следы моих ног.


 No.10178

File: edf8c8e3b8cedda⋯.jpg (15,41 KB, 218x211, 218:211, Без названия (2).jpg)

Черные массы деревьев колышутся лишь на склонах гор. Звезды заполняют огромное небо. Воздух, теплый, как человеческое дыхание, ласкает мои глаза и щеки.

О, ночь, порождающая богов! Как нежна ты на устах моих! Как тепла в волосах! Как ты входишь в меня в этот вечер и как я чувствую себя переполненной твоею весной!

Распускающиеся цветы рождаются из меня. Дуновение ветра — мое дыхание. Струящийся аромат — мое желание. Все звезды — в глазах моих.

Твой голос — не шум ли он моря, не тишина ли равнин? Твой голос. Я не понимаю его, он пронзает меня с ног до головы, а слезы мои омывают ладони.


 No.10179

File: a85bad806fb9aa4⋯.jpg (5,83 KB, 167x211, 167:211, Без названия (3).jpg)

Афродита! безжалостная богиня! ты захотела, чтобы прекрасная молодость с пышными волосами сползла с меня в несколько дней. Не мертва ли я в самом деле?!

Я вижу себя в зеркале: нет у меня ни улыбки, ни слез. О нежный лик, что любила Мназидика, не верится, что ты принадлежал мне.

Может ли быть, что все кончено? Я ведь не прожила еще даже пять раз по восемь лет, и кажется мне, что я родилась вчера, и вот настал час сказать: меня больше не полюбят.

Волосы мои острижены, я перевязала их поясом и жертвую тебе, вечный Кипр! Не перестану любоваться тобой. А это — последний стих набожной Билитис.


 No.10184

Жоглирующей срульке уподобясь

Я выйду в центр комнаты своей

Вод вздрыжных ритмов песенки веселой

Трясу попешницей быстрее эгегей.


 No.10185

YouTube embed. Click thumbnail to play.

>>10184

Восхитительный ямб! Осталось только попросить наиграть талантливого Анончика мелодию и можно спеть песенку.


 No.10191

File: 925cc2972789586⋯.jpg (52,02 KB, 600x400, 3:2, IMG_20180224_183247.jpg)

>>10185

Дякуето Смакколбас


 No.10195

Господа, господа,

все предметы, всякий камень,

рыбы, птицы, стул и пламень,

горы, яблоки, вода,

брат, жена, отец и лев,

руки, тысячи и лица,

в войну, и хижину, и гнев,

дыхание горизонтальных рек

занёс в свои таблицы

неумный человек.

Если создан стул то зачем?

Затем, что я на нём сижу и мясо ем.

Если сделана мановением руки река,

мы полагаем, что сделана она для наполнения

нашего мочевого пузырька.

Если сделаны небеса,

они должны показывать научные чудеса.

Так же созданы мужские горы,

назначения, туман и мать.

Если мы заводим разговоры,

вы дураки должны их понимать.

Господа, господа,

а вот перед вами течёт вода,

она рисует сама по себе.

Там под кустом лежат года

и говорят о своей судьбе.

Там стул превращается в победу,

наука изображает собой среду,

и звери, чины и болезни

плавают как линии в бездне.

Царь мира Иисус Христос

не играл ни в очко, ни в штосс,

не бил детей, не курил табак,

не ходил в кабак.

Царь мира преобразил мир.

Он был небесный бригадир,

а мы были грешны.

Мы стали скучны и смешны.

И в нашем посмертном вращении

спасенье одно в превращении.

Господа, господа,

глядите вся земля вода.

Глядите вся вода сутки.

Выходит летающий жрец из будки

и в ужасе глядит на перемену,

на смерть изображающую пену.

Родоначальники довольны ли вы?


 No.10204

File: 6cd9219b3d8ab24⋯.jpg (844,46 KB, 836x865, 836:865, latest.jpg)

Конфетки, конфетки — какой аромат!

Дядюшка Сладкая Доля просто маг!

Он уходит, уходит в свой домик в снегах!

Где фонарики светят и горит очаг!

Хе хе! Ха хо! Хи хи хи ха ха хо!


 No.10274

File: f174c1e07ec5315⋯.jpg (157,14 KB, 1128x1128, 1:1, g0low183.jpg)

Будет ласковый дождь, будет запах земли,

Щебет юрких стрижей от зари до зари,

И ночные рулады лягушек в прудах,

И цветение слив в белопенных садах.

Огнегрудый комочек слетит на забор,

И малиновки трель выткет звонкий узор.

И никто, и никто не вспомянет войну —

Пережито-забыто, ворошить ни к чему.

И ни птица, ни ива слезы не прольёт,

Если сгинет с Земли человеческий род.

И весна… и весна встретит новый рассвет,

Не заметив, что нас уже нет.


 No.10276

Хорошо, что нет Царя.

Хорошо, что нет России.

Хорошо, что Бога нет.

Только желтая заря,

Только звезды ледяные,

Только миллионы лет.

Хорошо - что никого,

Хорошо - что ничего,

Так черно и так мертво,

Что мертвее быть не может

И чернее не бывать,

Что никто нам не поможет

И не надо помогать.


 No.10570

File: 33281d5bbe38eeb⋯.jpg (304,96 KB, 1200x1600, 3:4, 1rhg1.jpg)

— Я — тьма.

Ощущаешь ли ты мою щеку около твоей щеки?

Ощущаешь ли ты мой черный рот возле твоего, алого?

— Да, ты тьма, и ты пугаешь меня.

Ты — ночь и вечность.

Я ощущаю твое ледяное дыхание.

Ты — смерть.

Ты хочешь, чтобы я завял.

Я же так хочу жить и цвести!

— Я — тьма.

Я тебя люблю.

Я хочу, чтобы ты завял,

расцвел и завял.

Завял и воскрес вместе с твоими цветами.

Много раз чтобы ты увядал и расцветал.

— Я — ночь. Смерть. Вечность.

Я тебя люблю.

Я — тьма. Я бы изныла вся, если бы

ты не существовал на свете,

и не стоял бы вот здесь, и не ждал бы меня

со своим дрожащим факелом,

состоящим из бренных, преходящих цветов,

с этим пучком братских горячих красных поцелуев,

глубоко запавших в мое одинокое черное сердце.


 No.10571

Мне снится: нависла рука надо мной,

чтоб дух разлучить

с оболочкой земной.

Блеск лезвия. Алая льется струя.

И падай во мрак,

в вечный сон забытья.

Ничто не исчезло. Никто нас не звал.

Последний твой вздох,

и уходит в провал

все то, что случилось, и все, что придет.

Лишь тьма, тишина

и снежинок полет.

Мне в сердце послышалось несколько слов:

лишился ты многого,

мал твой улов.

И шепчет мне страх: если нынче умрешь,

ты в самом начале

свой путь оборвешь.

Ты должен расцвесть, бросить семя в свой срок.

Для смерти ты слишком ничтожный росток.


 No.10572

File: 0833afee31eb541⋯.png (506 KB, 411x603, 137:201, 892f54fe-a8a5-4ab3-9e83-21….png)

Смотри, малыш: мы свет не погасили,

и двери мы не будем закрывать,

чтоб не вошли ночные злые силы,

чтоб тьму из-за окошка не впускать.

Все это было только в сновиденье.

Не ведьма — я, и папа — не дракон.

Его улыбка разгоняет тени,

тролль убежал, и не вернется он.

Я знаю страх, с которым ты столкнулся,

трусишка милый, маленький глупыш…

Ты пососал свой палец, улыбнулся,

о страшном сне забыл и снова спишь.

Но эти сны даются в наказанье,

и непреодолим извечный страх.

Вся повесть о страстях, грехе, страданье

записана в младенческих чертах.

Пока что, напевая и лаская,

мы всякий твой кошмар развеем в дым,

беспечным дням пока не видно края,

и страх пока легко преодолим.

Но час придет, и жуткие фантомы

мы не отгоним ласкою своей.

У нас в глазах увидя страх знакомый,

поймешь, что люди нечисти страшней.

Но в эту ночь мы света не погасим,

твое сердечко нам растворено,

и ужас заоконный неопасен,

и злу сюда проникнуть не дано.


 No.10573

В буре деяний, в волнах бытия

Я поднимаюсь,

Я опускаюсь…

Смерть и рождение -

Вечное море;

Жизнь и движенье

В вечном просторе…


 No.10688

File: 9784ed2ca3ed25b⋯.jpg (49,91 KB, 500x707, 500:707, 486070-.jpg)

Когда глаза мои привыкли к темноте

(не той метафизической,

лишь той, что приходит

когда солнце садится

в гнездо горизонта)

То снова увидел я мир

(не тот, что из философских книг

или из учебников школьных,

а каков он есть)

Вот же он: вот неведомая лужа

откуда бы взяться воде на земле?

Вот человек, толкнёшь его и он упадёт

Вот женщина осколки стекла собирает

(стекла что внутри)

Такая красивая

Руки знают о чём думает сердце

А вот и смерть

Улыбается

Из хвойного дерева

Под ним лишь запах трупов

Но всё равно растут цветы

И в коре его запрятана правда

В коре его запрятана мысль

Что вывела меня на улицу

Из дома, где нет меня, лишь звуки пустых

Комнат. А впрочем

Меня здесь нет тоже

Лишь неведомая лужа

Лишь падающий человек


 No.10695

Какой же Рильке няша:

Одежды вечер медленно сменяет,

ложась на ветви сада бахромой;

ты смотришь, как миры на небе тают —

один вознесся, падает другой;

и ты покинут на земле знакомой,

навек не присягнувший никому:

ни сумраку умолкнувшего дома,

ни свету звезд, поднявшихся во тьму,-

и нет дороги для тебя иной,

чем, осознав и очертив границы,

в большой и тесной жизни становиться

попеременно камнем и звездой.


 No.10696

File: 76dac1a52643ec5⋯.png (289,89 KB, 700x571, 700:571, 678678670.png)

>>10695

Хотел бы садом быть — в тени глубокой

все вновь там расцветают сновиденья,

одни — в мечтательности одинокой,

другие — в сладкогласьи единенья.

Словами я настигну их, летящих,

как шорохом вершин, как вод журчаньем,

и в грезы одурманенных и спящих

проникну ясновидящим молчаньем.


 No.10697

>>10696

Как сны мои тебя зовут!

Они кричат беззвучным криком,

в своем отчаянье великом

они мне сердце разорвут.

Надежды нет. Осталось мне

лишь одинокое сомненье,

души больной оцепененье

в холодной, белой тишине.


 No.10939

File: 34c0dc5018960f4⋯.png (552,91 KB, 600x602, 300:301, 75780.png)

Быть может, земля плывет,

Я не знаю.

Быть может, звезды – это маленькие дырочки в бумаге,

проколотые какими-то гигантскими ножницами,

Я не знаю.

Быть может, луна – это замерзшая слеза,

Я не знаю.

Быть может, Бог – это просто низкий голос,

который слышат глухие,

Я не знаю.

Быть может, я никто.

Да, у меня есть тело,

и я не могу из него вырваться.

Я бы хотела вылететь из своей головы,

но об этом не может быть и речи.

На дощечке судьбы написано,

что я застряла здесь, в этом человеческом облике.

И поскольку так обстоят дела,

Я бы хотела обратить внимание на свою проблему.

Во мне сидит зверь,

он хватается за мое сердце,

большой краб.

Бостонские доктора

Вскинули руки.

Они пробовали скальпели,

иглы, отравляющие газы и тому подобное.

Краб все еще там.

Он много весит.

Я пытаюсь забыть о нем, заняться своими делами,

приготовить брокколи, раскрыть закрытые книги,

почистить зубы и завязать шнурки.

Я пыталась молиться,

но тогда краб хватается крепче,

и боль усиливается.

Однажды мне приснился сон,

быть может, это был сон,

что краб был моим неведением о Боге.

Но кто я такая, чтобы верить в сны?


 No.11085

без начала

как времени

ниоткуда они пребывают

без происхождения мирные

вольные не иметь и отдельное что-то и общее

не проявляя места и подобия

быть знаемыми иль возможными

о просто они и они пребывая

миром одним

тишиною


 No.11086

Я одевать люблю цилиндры мертвецов

Их примерять белёсые перчатки

Так принимают сыновья отцов

И Евы зуб на яблоке сетчатки

На розовый холёный книжный лист

Кладу изнемогающую руку

И слышу тихий пароходный свист

Как круговую гибели поруку

Подходит ночь как добродушный кот

Любитель неприличия и лени

Но вот за ним убийца на коленях

Как чёрный леопард влачится год

Коляска выезжает на рассвете

В ней шёлковые дамы «fin de siecle»

Остановите это смерть в карете

Взгляните кто на эти козлы сел

Она растет и вот уже полнеба

Обвил как змей неотразимый бич

И все бросаются и торопятся быть

Под желтыми колёсами. Кто нЕ был?

Но пусть скачок пускай еще скачок

Смотри с какой невыразимой ленью

Земля вращается как голубой зрачок

Сентиментального убийцы на коленях


 No.11088

File: 299d8a6363e4018⋯.jpg (72,37 KB, 700x625, 28:25, yxho.jpg)

Кто знает? Никто здесь не знает.

Кто слышит? Никто там не слышит.

Ничего не бывает

Все забывают

Сладко зевают

Медленно дышат

Тихо, как рак задом во мрак,

Пятится счастье в звездных мирах

Солнце тоскует

Блестит весна

Мы не проснемся навек от сна


 No.11089

Фиалки играли в подвале

Где мертвые звезды вздыхали о мраке могилы

Только призраки окна еще открывали

И утро всходило

Им было так больно что лица они закрывали

И так до заката

Когда погасали

Лучи без возврата

А ночью огни появлялись на стенах домов

Цветы наклонялись над бездной -

их пропасть манила

Внизу на асфальте ходила душа мирозданья

И думала как ей войти в то прекрасное зданье

Так долго ходила, на камень ложилась лицом

И тихо шепталась с холодным и мертвым отцом

Потом засыпала

Вернувшийся с бала

Толкал ее пьяной ногой


 No.11090

Песню о чуде

Забудь, забудь

Христос, к Иуде

Склонись на грудь

Лето проходит

Сумрак дождя

Сон о свободе

А погодя

Песню о чуде

Забудь, забудь

Сдайся Иуде

Иудой будь


 No.11091

Тише, души, солнце там на крыше

Не дыши

Пыльный здесь паркет блестит, а выше

Камыши

Там Христос сидит на крыше

Ни души

Страшно жарко. Тихо в ожиданье

Дети спят в страданье

Годы ждут в реке во тьме

Будит время призрак мирозданья

Навсегда в полдневное сиянье

На стене

Ходит воин в каске оловянной

Что-то зная

Луч горит в зубах часов стеклянных

В башне рая

Будет всё как солнце говорило на заре

Как часы спокойно повторили

В синеве


 No.11214

File: 141867bab64a474⋯.jpg (70,79 KB, 600x770, 60:77, 98090.jpg)

На прения с самим

собою ночь

убив, глотаешь дым,

уже не прочь

в набрякшую гортань

рукой залезть.

По пуговицам грань

готов провесть.

Чиня себе правеж,

душе, уму,

порою изведешь

такую тьму

и времени и слов,

что ломит грудь,

что в зеркало готов

подчас взглянуть.

Но это только ты,

и жизнь твоя

уложена в черты

лица, края

которого тверды

в беде, в труде

и, видимо, чужды

любой среде.

Но это только ты.

Твое лицо

для спорящей четы

само кольцо.

Не зеркала вина,

что скривлен рот:

ты Лотова жена

и сам же Лот.

Но это только ты.

А фон твой - ад.

Смотри без суеты

вперед. Назад

без ужаса смотри.

Будь прям и горд,

раздроблен изнутри,

на ощупь тверд.


 No.11218

Менi здається, що живу не я,

а iнший хтось живе за мене в свiтi

в моїй подобi.

Нi очей, нi вух,

нi рук, нi нiг, нi рота. Очужiлий

в своєму тiлi. I, кавалок болю,

I, самозамкнений, у тьмущiй тьмi завис.

Ти, народившись, виголiв лишень,

а не прирiс до тiла. Не дiйшов

своєї плотi. Тiльки перехожий

межисвiтiв, ворушишся на сподi

чужого iснування.

Сто ночей

попереду i сто ночей позаду,

а межi ними — лялечка нiма:

розпечена, аж бiла з самоболю,

як цятка пекла, лаконiчний крик

усесвiту, маленький шротик сонця,

зчужiлий i заблуканий у тiлi.

Ти ждеш iще народження для себе,

а смерть ввiйшла у тебе вже давно.


 No.11219

Утрачено останні сподівання,

Нарешті — вільний, вільний, вільний ти.

Тож приспішись, йдучи в самовигнання:

безжально спалюй дорогі листи,

і вірші спалюй, душу спалюй, спалюй

свій найчистіший горній біль — пали.

Тепер, упертий, безвісти одчалюй,

бездомного озувши постоли.

Що буде завтра? Дасть біг день і хліба.

А що, коли не буде того дня?

Тоді вже гибій. Отоді вже — гибій,

Простуючи до смерті навмання.


 No.11317

С утра забылся он. Сквозь дождь и прель

Упал на раны красный луч небес.

То птица вскрикнет. То с листвы капель.

Всё только бред. Вокруг лишь мёртвый лес.

Покойник спит, навек уснув, забытый.

Лесною музыкой объятый. Пьяно

Вступают черви, в череп вникнув сытый

И в сон его, под звуки фортепьяно.

Как сладко, отстрадав, зажмурить очи

И видеть сны, на свет и прах распасться,

И быть ничем, и дуновеньем ночи

Со всем разделавшись, с небес спускаться -

Туда, где царство спящих, в гетерию

Покойников, в дворцы их, из которых

Картины снов рекой текут, в пиры и

В застолья их, забыться в разговорах.

Где чаши тёмное колеблют пламя,

Где золотые бредят струны лиры.

И море в фортках высоко над нами -

Зелёный луг, прозрачные эфиры.

Улыбка череп озаряет полый.

Он спит, как бог, что уступил мечтам.

И черви, вздувшись, кончив пир весёлый,

На красный лоб вползают тут и там.

Вот мотылёк порхаетот куста

И к ране, к чашечке цветка и грёз,

К бокалу крови никнет, как уста,

Мерцающей, как тёмный бархат роз.


 No.11318

Морского лона потемнело дно.

А где-то под водой, на глубине,

Горит огонь - родимое пятно

На теле ночи, на бездонном дне.

А здесь, во тьме, над током тёмных лет

Зеленопёрый, красноклювый сон

С увядшей лилией - ночной привет:

Но мёртв старик. И вял и жёлт висок.

Сон, он - павлин, что перьями встряхнул.

Лиловым сновидения дымком,

Прозрачной изморосью сеют. Снул,

Он входит в них и тонет целиком.

Огромные деревья в ночь идут,

Кидая тени в бледные сердца

Тревожно спящих. Месяц тут как тут -

Их сторож. Врач. Не изменив лица,

Вливает яд в их кровь. Они лежат,

Друг другу ненавистны. (Это мы.)

И тайной злобой снов своих дрожат.

Их лица стали призрачней зимы.

Как дерево вкруг сердца, собралась

Ночная тень, пуская корни, ввысь

Растет, пьёт соки их, сквозь стон взвилась,

Припала к башне ночи, где взялись

Откуда-то ворота тишины.

Она слепа. Вот вспархивает Сон.

Ночь тяжела и крылья холодны,

Лбы спящих дико расцарапал он.

Вот он завыл. Болезненно-лилов,

Скребёт пространство звук. Вот Смерть вошла.

Крест, пепел, жир, смрад жертвенных голов -

Плоды увядших лет: её дела.


 No.11337

О, демон внутри меня,

Я боюсь, и изредка подношу руку

ко рту и зашиваю его,

укрывая тебя, удерживая тебя

вдали от клавиш моей пишущей машинки,

имеющих глаза вуайеристов.

Если бы я заложила тебя,

какой слиток они бы за тебя отдали

какие пенни, плавающие в своих медных поцелуях,

какую птицу на ее пути к погибели?

Нет.

Нет.

Я принимаю тебя,

ты приходишь с мертвецами, коими полнятся мои сны,

которые гуляют по моей конторке.

(как у матери – рак процветает в ее

Перворазрядных сиськах,

вальсируя с призраком ее тонкой бумаги)

мертвецы, что дают сладости диабетикам, живущим внутри меня,

и бьют молнией в мой розовый сад,

и время от времени то влетают в меня, то вылетают обратно

Да.

Да.

Я принимаю тебя, демон.

Я не буду прикрывать тебе рот.

Будь то мой возлюбленный мужчина, нагруженный яблоками и грязный,

или же моя возлюбленная женщина, с зараженной кровью,

с приторными газами и усохшими ветвями.

Демон, явись,

даже если я сейчас взываю к Богу,

подобная падали,

ожидающая, когда меня сожрут,

начав с губ и языка.

И я хочу проскользнуть в Его останки,

я ем хлеб и пью вино,

а демон пердит и хихикает,

и Бог вылетает у меня изо рта –

рта безымянной женщины

у безымянного алтаря.


 No.11390

Зима

Зима зима

Зима зима зима

Зима зима зима зима

Зима

Зима

Зима

И весна


 No.11702

А люди? Ну на что мне люди?

Идет мужик, ведет быка.

Сидит торговка: ноги, груди,

Платочек, круглые бока.

Природа? Вот она природа -

То дождь и холод, то жара.

Тоска в любое время года,

Как дребезжанье комара.

Конечно, есть и развлеченья:

Страх бедности, любви мученья,

Искусства сладкий леденец,

Самоубийство, наконец.


 No.11787

Интернет —

это просто большой интернат:

в нем живут одинокие дети,

в нем живут одаренные дети

и совсем несмышленые дети.

А еще в нем живут

кровожадные,

беспощадные,

злые, опасные дети,

которым лучше бы жить

на другой планете.

Но они живут

вместе с нами

в большом интернате,

и от них, словно эхо, разносится:

— Нате! Нате!

Подавитесь! Взорвитесь!

Убейтесь!

Умрите, суки! —

и другие подобные звуки.

Мы бы вырубили им свет,

но боимся тьмы.

Мы позвали бы взрослых,

но взрослые — это мы.


 No.11973

Ночь. Город угомонился.

За большим окном

Тихо и торжественно,

Как будто человек умирает.

Но там стоит просто грустный,

Расстроенный неудачей,

С открытым воротом,

И смотрит на звёзды.

«Звёзды, звёзды,

Расскажите причину грусти!»

И на звёзды смотрит.

«Звёзды, звёзды,

Откуда такая тоска?»

И звёзды рассказывают.

Всё рассказывают звёзды.


 No.11992

File: 73428a89ee2e7ae⋯.jpg (107,39 KB, 363x484, 3:4, 44064731_.jpg)

Мы полые люди,

Мы чучела, а не люди

Склоняемся вместе -

Труха в голове,

Бормочем вместе

Тихо и сухо,

Без чувства и сути,

Как ветер в сухой траве

Или крысы в груде

Стекла и жести

Нечто без формы, тени без цвета,

Мышцы без силы, жест без движенья;

Прямо смотревшие души

За краем другого Царства смерти

Видят, что мы не заблудшие

Бурные души - но только

Полые люди,

Чучела, а не люди.


 No.11997

>>11992

Хорош.


 No.12000


 No.12002

>>12000

Я его читал. Но сохранил в папочке всего один его стих. Не помню почему именно он мне понравился тогда:

Боже, римские гиацинты мерцают в вазах, на склоне

Заснеженного холма зимнее солнце горит:

Все говорит о неумолимом сезоне.

Дух мой светел, я знаю, что скоро мне предстоит

Кончиться, как линии на моей ладони.

Ждет былое в солнечном свете, ждут призраки по углам:

Зимний ветр прошумит по равнине, по каждой кроне.

Одари же нас миром.

Я и сам не скажу, сколько градом я этим хожу,

Светом веры и верность заветам храня,

Честь и милость дарую и в дар получаю, пекусь о бездольном и сиром -

Кто, в беде неутешен, ушел от меня?

Но припомнит ли кто этот дом - будут жить в нем детей моих дети -

Когда скорбное время придет ко двору?

Они выберут козью тропу или лисью нору

Убегая от глаз чужестранных, мечей чужестранных.

Накануне времени вервий, бичей и сердечного сокрушенья

Одари нас миром,

Пока не воздвиглись, как черные горы, лишенья,

Пока матери скорбью не удручены,

Пусть пред этим в смерти рожденным миром

Сей Младенец Словом несказанным и несказанным

Даст Израиля утешенье

Тому, кому восемьдесят, чьи дни сочтены.

Так Тобой речено:

Весть о Тебе донесут в грядущие поколенья,

За Тебя примут славу и поношенья,

По лестнице святости восходя, за светом - все новый свет,

Но я не приму этих мук, и прозренья грядущих лет

Не для моего предсмертного зренья.

Одари меня миром.

(И меч войдет в Твою грудь,

Да, и в Твою.)

Уставший от жизни своей и жизни родящихся впредь,

Кончаюсь я смертью своей и смертью родящихся впредь.

Позволь же слуге твоему уснуть,

Увидев свое спасенье.


 No.12104

Бесчисленные "завтра", "завтра", "завтра"

Крадутся мелким шагом, день за днем,

К последней букве вписанного срока;

И все "вчера" безумцам освещали

Путь к пыльной смерти. Истлевай, огарок!

Жизнь - ускользающая тень, фигляр,

Который час кривляется на сцене

И навсегда смолкает; это - повесть,

Рассказанная дураком, где много

И шума и страстей, но смысла нет.


 No.12105

Злой шепот бродит. Темные дела

Рождают темный бред; больные души

Глухим подушкам доверяют тайны.


 No.12109

Страсть? А если нет и страсти?

Власть? А если нет и власти

Даже над самим собой?

Что же делать мне с тобой.

Только не гляди на звезды,

Не грусти и не влюбляйся,

Не читай стихов певучих

И за счастье не цепляйся -

Счастья нет, мой бедный друг.

Счастье выпало из рук,

Камнем в море утонуло,

Рыбкой золотой плеснуло,

Льдинкой уплыло на юг.

Счастья нет, и мы не дети.

Вот и надо выбирать -

Или жить, как все на свете,

Или умирать.


 No.12111

Вот вам человек

как все люди

Вот вам душа

пустынная

как безучастное зеркало

Так случается что я просыпаюсь

беру себя в руки

собой овладеваю

То редкое доброе что во мне рождается

слишком долго во мне рождается

А если оно длится

то исчезает слишком незаметно


 No.12112

File: 7cf1b2c1db8e66e⋯.jpg (74,54 KB, 1000x1000, 1:1, 987086967.jpg)

Умереть бы как жаворонок от жажды

миражом захлебнувшись

Или как перепел

после перелета через море

в первой же чаще

ибо лететь дальше

прошла охота

Но не жить же с воплями вечными

словно щегол одержимый


 No.12114

Мы только лепестки, мы кожура.

Созреть великой смерти в нас пора.

Смерть - плод и средоточие всего.

Во имя смерти девушка растет,

как дерево из лютни, стройным станом,

и жаждет юноша ее тенет,

и к женщинам подростки в страхе странном

льнут, им одним вверяя смутный гнет.

Во имя смерти вечное в желанном

исчезнувшем порою видел тот,

кто мир творил в порыве неустанном

вокруг плода, кто в сумраке туманном

застынув, таял, как весенний лед,

кто не жалел себя, свой плод питая,

душой и мозгом в чаянье страды,

но ангелы Твои, как птичья стая,

слетевшись, видят: зелены плоды.


 No.12262

Не давать показаний,

молчать, жить,

предписанной жизнью жить,

солнце, не несущее дням ничего,

даже солнце не беспокоить, никого

не беспокоить.

Тяжкий труд - ни на что не надеяться и ничего не бояться.


 No.12263

Мертво все. Все мертво.

А в моей серебряной корзинке для хлеба

яблоко блестит отравленной своей кожурой,

которую уже не срезать.

У меня на тарелках — кто из них ест? —

должно быть, остался обрывок

веревки, меня скрутившей.

У меня в постели — кто в ней спит? –

по ночам шелестят еще, верно, строчки,

взращенные мною.

Мало осталось! Только

вдали от себя все еще умираю в предметах —

скажем, в лампе, включая

свет, словно хочу сказать:

кровь, все кровь, много крови

вытекло. Кровь повсюду. Убийцы.


 No.12714

не успев что родиться, в речь мимолетом рядится,

ряды образуя свечений в веществе раздраженном,

брызнув в противоположные род, сроки, число,

как стеклярус в разные стороны

с разорванной восторженно нити.

Подобно тому, не успев испариться,

капля бывает отброшена раскаленной плитой.

Поворот головы продиктован потребностью

уяснения траектории оперенной плоти,

чья масса втиснута в коридиры тяготения зрения,

просекающего ему обратную перспективу

в толщах растянутых равновесий.

Механизм клавиши,

извлекающей звук, парящий над своим описанием

в слухе, протянутом отклоненьем в теперь.

Когда?

Где?

Кто?

Зачинающие головокружение "вещи".

Но очертания ее непреложны.

Чтобы пресечь убывание, - рама - ее вертекали

служат примером тому,

как осязаемое вводится в разум -

заумь возвращает суждением то, что всосала

и растворила в чистую плазму за день:

настурция необыкновенно проста (пуста)

до первой строки (с любого конца) -

позиция равновесия.

Скобка, которую невозможно закрыть.


 No.12746

На кладбище ветер свищет

Сорок градусов мороз,

На кладбище кореш дрищет,

Прохватил его понос.

Вдруг из гроба вылезает

В белых тапочках мертвец.

Вот он кореша ругает:

"Что ты делаешь, наглец?

Кореш долго извинялся,

Пальцем жопу затыкал,

А мертвец расхохотался

Громко перднул и пропал!

И теперь на это место

Вся деревня ходит срать,

Так засрали, так зассали

Что церквушки не видать!


 No.13158

File: 5554a46527c3ce1⋯.jpg (74,62 KB, 700x481, 700:481, 686.jpg)

У человека тело

Одно, как одиночка.

Душе осточертела

Сплошная оболочка

С ушами и глазами

Величиной в пятак

И кожей - шрам на шраме,

Надетой на костяк.

Летит сквозь роговицу

В небесную криницу,

На ледяную спицу,

На птичью колесницу

И слышит сквозь решетку

Живой тюрьмы своей

Лесов и нив трещотку,

Трубу семи морей.

Душе грешно без тела,

Как телу без сорочки, -

Ни помысла, ни дела,

Ни замысла, ни строчки.

Загадка без разгадки:

Кто возвратится вспять,

Сплясав на той площадке,

Где некому плясать?

И снится мне другая

Душа, в другой одежде:

Горит, перебегая

От робости к надежде,

Огнем, как спирт, без тени

Уходит по земле,

На память гроздь сирени

Оставив на столе.

Дитя, беги, не сетуй

Над Эвридикой бедной

И палочкой по свету

Гони свой обруч медный,

Пока хоть в четверть слуха

В ответ на каждый шаг

И весело и сухо

Земля шумит в ушах.


 No.13397

File: 218914b70af7733⋯.png (108,55 KB, 326x324, 163:162, 1522112246501.png)

Ведь каждый, кто на свете жил,

Любимых убивал,

Один - жестокостью, другой -

Отравою похвал,

Коварным поцелуем - трус,

А смелый - наповал.

Один убил на склоне лет,

В расцвете сил - другой.

Кто властью золота душил,

Кто похотью слепой,

А милосердный пожалел:

Сразил своей рукой.

Кто слишком преданно любил,

Кто быстро разлюбил,

Кто покупал, кто продавал,

Кто лгал, кто слезы лил,

Но ведь не каждый принял смерть

За то, что он убил.

Не каждый всходит на помост

По лестнице крутой,

Захлебываясь под мешком

Предсмертной темнотой.

Чтоб, задыхаясь, заплясать

В петле над пустотой.

Не каждый отдан день и ночь

Тюремщикам во власть,

Чтоб ни забыться Он не мог,

Ни помолиться всласть;

Чтоб смерть добычу у тюрьмы

Не вздумала украсть.


 No.13464

File: fa79b837f05e1e7⋯.png (1,28 MB, 1198x789, 1198:789, ca151639-c4f2-444b-9c56-16….png)

Да не посмеешь думать о своем,

Вздыхать о доме и гнушаться пищей:

Ты — объектив, ты — лист бумаги писчей,

Ты брошен сетью в этот водоем.

Чужие скорби грусть твоя вберет,

Умножит годы лагерная старость,

И лягут грузом на твою усталость

Чужие сроки северных широт.

Пускай твоя саднящая мозоль

Напоминает о чужих увечьях.

Ты захлебнулся в судьбах человечьих —

Твоей судьбой теперь да будет боль.

Да будешь ты вседневно грань стирать

Меж легким «я» и многотонным «все мы»,

И за других, чьи смерти были немы,

Да будешь ты вседневно умирать.

Да будет солона твоя вода,

И горек хлеб, и сны не станут сниться,

Пока вокруг ты видишь эти лица

И в черных робах мается беда.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я приговору отвечаю:

— ДА.


 No.13514

Под талым снегом шевелятся губы

Благих намерений и бурных планов

Потоком рвоты укрась свой ящик

Потоком рвоты укрась свой погреб

Разрой когтями тугую почву

Воздвигни яму — найди себе место

Накрой подушкой лицо соседа

Сдави руками — возьми его отсюда

Изведай похоть мирской любовью

Заткни ей чрево сырой собакой

Под талым снегом снуют ладони

Под талым снегом шевелятся рты

Стань таким, как стекло в воде

Стань таким, как глаза во тьме

Стань таким, как вкрадчивый шёпот

Тело стремится к Праматери

ПОМОГИ ЕМУ уйти поглубже

Все мы растем вовнутрь земли

Пули сильнее великих умов

Ржавые гвозди сильнее пророков

Палые листья сильнее ветвей

Зашипи ядовитым гнездом

Клубись и чавкай свирепой вошью

Пушечным мясом сочится луна

Так стань таким, как стекло в воде

Стань таким, как глаза во тьме..

Стань таким, как ВКРАДЧИВЫЙ ШЁПОТ

Погибших от жажды утопите в воде

Погибших от голода заройте хлебом

Суета сует — всё суета.

Всё суета.

Всё суета..

Всё суета…


 No.13899

Когда устаю, - начинаю жалеть я

О том, что рожден и живу в лихолетье,

Что годы растрачены на постиженье

Того, что должно быть понятно с рожденья.

А если б со мной не случилось такое,

Я смог бы, наверно, постигнуть другое, -

Что более вечно и более ценно,

Что скрыто от глаз, но всегда несомненно.

Ну, если б хоть разумом Бог бы обидел,

Хоть впрямь ничего б я не слышал, не видел,

Тогда б… Что ж, обидно, да спросу-то нету…

Но в том-то и дело, что было не это.

Что разума было не так уж и мало,

Что слуха хватало и зренья хватало,

Но просто не верило слуху и зренью

И собственным мыслям мое поколенье.

Не слух и не зрение - с самого детства

Нам вера, как знанье, досталась в наследство, -

Высокая вера в иные начала…

О, как неохотно она умирала!

Мы знали: до нас так мечтали другие,

Но всё нам казалось, что мы - не такие,

Что мы не подвластны ни року, ни быту,

Что тайные карты нам веком открыты.

Когда-нибудь вспомнят без всякой печали

О людях, которые меры не знали.

Как жили они и как их удивляло,

Когда эта мера себя проявляла.

И вы меня нынче поймете едва ли,

Но я б рассмеялся, когда б мне сказали,

Что нечто помимо есть важное в мире,

Что жизнь - это глубже, страшнее и шире.

Уходит со сцены мое поколенье

С тоскою - расплатой за те озаренья.

Нам многое ясное не было видно,

Но мне почему-то за это не стыдно.

Мы видели мало, но значит - немало,

Каким нам туманом глаза застилало,

С чего начиналось, чем бредило детство,

Какие мы сны получили в наследство!

Летели тачанки, и кони храпели,

И гордые песни казнимые пели,

Хоть было обидно стоять, умирая,

У самого входа, в преддверии рая.

Еще бы немного напора такого -

И снято проклятие с рода людского.

Последняя буря, последняя свалка -

И в ней ни врага и ни друга не жалко.

Да! В этом, пожалуй что, мудрости нету,

Но что же нам делать? Нам верилось в это!

Мы были потом. Но мы к тем приобщались,

Нам нравилось - жить, о себе не печалясь.

И так, о себе не печалясь, мы жили.

Нам некогда было - мы к цели спешили.

Построили много и всё претерпели,

И всё ж ни на шаг не приблизились к цели.

А нас всё учили. Всё били и били!

А мы все глупили, хоть умными были.

И всё понимали. И не понимали.

И логику чувства собой подминали…

Мы были разбиты. В Москве и в Мадриде.

Но я благодарен печальной Планиде,

За то, что мы так, а не иначе жили,

На чем-то сгорели, зачем-то дружили.

На жизнь надвигается юность иная,

Особых надежд ни на что не питая.

Она по наследству не веру, не силу -

Усталое знанье от нас получила.

От наших пиров ей досталось похмелье.

Она не прельстится немыслимой целью,

И ей ничего теперь больше не надо -

Ни нашего рая, ни нашего ада.

Разомкнутый круг замыкается снова

В проклятие древнее рода людского!

А впрочем, негладко, непросто, но вроде

Года в колею понемножечку входят, -

И люди трезвеют и всё понимают,

И логика место свое занимает,

Но с юных годов соглашаются дети,

Что зло и добро равноправны на свете.

И так повторяют бестрепетно это,

Что кажется, нас на земле уже нету.

Но мы - существуем! Но мы - существуем!

Подчас подыхаем, подчас торжествуем.

Мы - опыт столетий, их горечь, их гуща.

И нас не растопчешь - мы жизни присущи.

Мы брошены в годы, как вечная сила,

Чтоб злу на планете препятствие было!

Препятствие в том нетерпеньи и страсти,

В той тяге к добру, что приводит к несчастью.

Нас всё обмануло: и средства, и цели,

Но правда всё то, что мы сердцем хотели.

Пусть редко на деле оно удается,

Но в песнях живет оно и остается.

Да! Зло развернется… Но, честное слово,

Наткнётся оно на препятствие снова,

Схлестнется… И наше с тобой нетерпенье

Еще посетит не одно поколенье.

Вновь будут неверными средства и цели,

Вновь правдой всё то, что мы сердцем хотели,

Вновь логика чувствами будет подмята,

И горькая будет за это расплата.

И кто-то, измученный с самого детства,

Усталое знанье получит в наследство.

Вновь будут несхожи мечты и свершенья,

Но будет трагедия значить движенье.

Есть Зло и Добро. И их бой - нескончаем.

Мы место свое на земле занимаем.


 No.14060

Whose woods these are I think I know.

His house is in the village though;

He will not see me stopping here

To watch his woods fill up with snow.

My little horse must think it queer

To stop without a farmhouse near

Between the woods and frozen lake

The darkest evening of the year.

He gives his harness bells a shake

To ask if there is some mistake.

The only other sound's the sweep

Of easy wind and downy flake.

The woods are lovely, dark and deep,

But I have promises to keep,

And miles to go before I sleep,

And miles to go before I sleep.


 No.16088

Не верь, не верь себе, мечтатель молодой,

Как язвы, бойся вдохновенья…

Оно — тяжелый бред души твоей больной

Иль пленной мысли раздраженье.

В нем признака небес напрасно не ищи:

То кровь кипит, то сил избыток!

Скорее жизнь свою в заботах истощи,

Разлей отравленный напиток!

Случится ли тебе в заветный чудный миг

Отрыть в душе давно безмолвной

Еще неведомый и девственный родник,

Простых и сладких звуков полный,—

Не вслушивайся в них, не предавайся им,

Набрось на них покров забвенья:

Стихом размеренным и словом ледяным

Не передашь ты их значенья.

Закрадется ль печаль в тайник души твоей,

Зайдет ли страсть с грозой и вьюгой,—

Не выходи тогда на шумный пир людей

С своею бешеной подругой;

Не унижай себя. Стыдися торговать

То гневом, то тоской послушной

И гной душевных ран надменно выставлять

На диво черни простодушной.

Какое дело нам, страдал ты или нет?

На что нам знать твои волненья,

Надежды глупые первоначальных лет,

Рассудка злые сожаленья?

Взгляни: перед тобой играючи идет

Толпа дорогою привычной;

На лицах праздничных чуть виден след забот,

Слезы не встретишь неприличной.

А между тем из них едва ли есть один,

Тяжелой пыткой не измятый,

До преждевременных добравшийся морщин

Без преступленья иль утраты!..

Поверь: для них смешон твой плач и твой укор,

С своим напевом заученным,

Как разрумяненный трагический актер,

Махающий мечом картонным…


 No.16179

Ты мне сказала:

"Ночью

тебя я видела с другой!

Снилось:

на тонкой ноте

в печке гудел огонь.

Снилось, что пахло гарью.

Снилось: метель мела.

Снилось,

что та - другая -

тебя у метро ждала.

И это было началом

и приближеньем конца.

Я где-то ее встречала -

жаль, не помню лица.

Я даже тебя

не помню.

Помню,

что это - ты…

Медленно и небольно

падал снег с высоты.

Сугробы росли неизбежно

возле холодной скамьи.

Мне снилась

твоя усмешка.

Снились слезы мои…

Другая

сидела рядом.

Были щеки бледны…

Если все это - неправда,

зачем тогда снятся сны?!

Зачем мне -

скажи на милость -

знать запах

ее волос?.."

А мне ничего не снилось.

Мне просто

не спалось.


 No.17027

File: 539bb6cdb3a8075⋯.jpg (151,22 KB, 850x960, 85:96, 76586.jpg)

Как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми, но не богами.

И дождь идёт, и мокнет красота

старинной рощи, поднятой холмами.

И дождь идёт, и мокнет красота

старинной рощи, поднятой холмами.

Мы тут одни, нам люди не чета.

О, что за благо выпивать в тумане!

Мы тут одни, нам люди не чета.

О, что за благо выпивать в тумане!

Запомни путь слетевшего листа

и мысль о том, что мы идём за нами.

Запомни путь слетевшего листа

и мысль о том, что мы идём за нами.

Кто наградил нас, друг, такими снами?

Или себя мы наградили сами?

Кто наградил нас, друг, такими снами?

Или себя мы наградили сами?

Чтоб застрелиться тут, не надо ни черта:

ни тяготы в душе, ни пороха в нагане.

Ни самого нагана. Видит Бог,

чтоб застрелиться тут, не надо ничего.


 No.17028

>>17027

Ха! Это ты постишь год блесседные асы.


 No.17046

>>17028

Нет, не он.


 No.19832

Для мук раскаянья мне дайте преступленья,

Иль я умру от грозной пустоты…

В груди моей темно, как в капище сомненья,

Где язва - мысль и жадный червь - мечты.

Не осуждай меня, мои порывы злости:

Я раб страстей и грозный бич ума…

Душа моя сгнила, и вместо тела - кости…

Не осуждай! Свобода есть тюрьма.

Для мук раскаянья мне дайте преступленья

Иль я умру при свете тёмных туч…

В моей крови кипит безумство озлобленья,

Дыханьем жжёт коварный демон-луч.


 No.20259

File: 4db286950320f3e⋯.jpg (346,91 KB, 1620x2160, 3:4, 686.jpg)

Не ищи меня, пожалуйста,

Я ушла гулять по городу

Полутенью, полусветом

Мимо заспанных домов.

Я спасу от одиночества

Эти улицы и дворики,

Позабытые домами

Ради отдыха и снов.

Я ушла гулять по городу,

Слушать ветер и безветрие.

Тихий дождик пусть размоет

И сотрёт мои следы.

Не ищи меня, пожалуйста,

Потому что больше нет меня:

Я ушла в вечерний город —

Царство грёз и темноты.

И отсюда мне не выбраться —

Это что-то непонятное:

Заманил меня в ловушку

Этот город-крысолов.

Жарким лепетом безумного

Прошептал слова невнятные

И повёл меня, и — бросил

В лапы вымыслов и снов.

Если скажут, что погибла я,

Если где-нибудь услышишь вдруг,

Что заснула - не проснулась, —

Не печалься и не верь!

Не заснула я, любимый мой,

Я ушла гулять по городу, —

Просто вышла и бесшумно

За собой закрыла дверь.


 No.20271

Век девятнадцатый, железный,

Воистину жестокий век!

Тобою в мрак ночной, беззвездный

Беспечный брошен человек!

В ночь умозрительных понятий,

Матерьялистских малых дел,

Бессильных жалоб и проклятий

Бескровных душ и слабых тел!

С тобой пришли чуме на смену

Нейрастения, скука, сплин,

Век расшибанья лбов о стену

Экономических доктрин,

Конгрессов, банков, федераций,

Застольных спичей, красных слов,

Век акций, рент и облигаций,

И малодейственных умов,

И дарований половинных

(Так справедливей — пополам!),

Век не салонов, а гостиных,

Не Рекамье, — а просто дам…

Век буржуазного богатства

(Растущего незримо зла!).

Под знаком равенства и братства

Здесь зрели темные дела…

А человек? — Он жил безвольно:

Не он — машины, города,

«Жизнь» так бескровно и безбольно

Пытала дух, как никогда…

Но тот, кто двигал, управляя

Марионетками всех стран, —

Тот знал, что делал, насылая

Гуманистический туман:

Там, в сером и гнилом тумане,

Увяла плоть, и дух погас,

И ангел сам священной брани,

Казалось, отлетел от нас:

Там — распри кровные решают

Дипломатическим умом,

Там — пушки новые мешают

Сойтись лицом к лицу с врагом,

Там — вместо храбрости — нахальство,

А вместо подвигов — «психоз»,

И вечно ссорится начальство,

И длинный громоздко́й обоз

Воло́чит за собой команда,

Штаб, интендантов, грязь кляня,

Рожком горниста — рог Роланда

И шлем — фуражкой заменя…

Тот век немало проклинали

И не устанут проклинать.

И как избыть его печали?

Он мягко стлал — да жестко спать…


 No.20275

Посвящяется Андрею Романовичу Чикатило.

Чикатилло убили, суки.

Я теперь изнываю от скуки.

Пошёл бы завалил кого-нибудь сам,

Но в тюрьму не хочу, такой я пацан.

А приятно, наверное, резать лолей.

Отвезёшь куда-нибудь в чисто поле,

Выпустишь и скажешь: "Убегай".

А сам с ножом за ней давай.

Догнал, подсечка, уебалась рожей.

Знай, сука, от меня убегать негоже.

Перевернул на спину, целую в губы,

За такую дал бы не один рубль.

Жаль, не продают таких в магазине,

Я бы частенько стоял у витрины,

Размышляя, выебать или убить сразу.

От такой точно не подцепишь заразу.

С такой забудешь, что ты короткоствол.

Будет стонать, пока вгоняешь свой кол.

Можно достать до самой матки.

Раздолбить хуем её придатки.

А когда надоест пизда и жопа,

Пора готовиться шлюхе к гробу.

А как её убивать? Да как хочешь.

Совет у Романыча уже не спросишь.

Думай сам, что да как,

В конце концов, ты же маньяк.

Прояви своё маньячье уменье

Сделай трупик всем на загляденье.

Чтоб про тебя написали в газетах,

И по ТВ показали всё это.

Чтоб ужаснулись домохозяйки

И посмотрели, на месте ли зайки.

Чтоб обливалася кровью душа.

И не поможет пусть анаша

Всё позабыть, что увидено в морге.

Всё, что оставили жуткие оргии

На беззащитном тельце ребёнка.

Вот и готова моя работёнка.

Пива возьму в магазине три баночки,

Очень хочу помянуть я Романыча.


 No.20382

В голове моей вовсе не опилки,

В детстве читал журнал "Мурзилка",

Но всё равно вырос дегенератом.

Наверное, это кому-то надо.

Ведь мог стать учёным или поэтом,

А не в Макдональдсе жарить котлеты.

Но удача ко мне повернулась задом,

И не командовать мне парадом.

Кому ж это нужно? Евреи, масоны?

Столько провёл я ночей бессонных,

Ищя неудачи своей причину.

Кто хочет сделать меня скотиной?

А может чекисты во всём виноваты?

Психотронных пушек жужжат мегаватты

Даже когда закрываю глаза.

Жить так, товарищи, больше нельзя.

Как прекратить этот эксперимент?

Может, понюхать клей мне "Момент"?

Иль уколоться марихуаной,

Иль набухаться в задницу пьяным?

Выпью таблеточки, лягу я спать,

Завтра ответы я буду искать.

Ну а пока пусть приснится мне баба,

Баба, которую можно обнять.


 No.20764

Не сижу на дваче,

У меня есть дача,

На даче огород,

Ебись оно всё врот.

Махаю лопатой,

Слегка поддатый,

Чтоб корнеплод

Есть круглый год.

Соберу урожай,

Не жизнь, а рай.

Пусть тупая скотина

Ходит по магазинам.


 No.21083

Под вечер в церкви в колокол звонили.

В осеннем небе пролетали птицы.

Как будто богомольцев вереницы

К святым местам над головою плыли.

И в сумерках мне грезилось: отныне

И я причастен их крылатой доле,

И больше нет ни времени, ни боли -

Есть только путь в заоблачной равнине.

Но вздрогнул я: на всем печать распада.

Корявых грабов остовы сухие.

В кровавых листьях ржавая ограда.

И блеклые, как девочки больные,

Поникли вдоль пустых дорожек сада

В ознобе смертном астры голубые.


 No.21105

File: d8a2e50fd003f8a⋯.jpg (368,65 KB, 1591x1239, 1591:1239, XC.jpg)

>>20259

Решил спеть песенку: https://vocaroo.com/i/s0ie4DVR73rQ

Очень уж понравился стишок. Хотя мне кажется, я больше не смогу петь так, как раньше.

%%Где-то на середине замедитировался пением, а потом тут же вспомнил где я, так что там запинка.%%


 No.21119

>>21105

Хорошая песенка, правда, мне кажется, немного грустная. Ты где-то нашел эту мелодию или она с одного из каверов к песенке? Потому что очень подходит.


 No.21122

>>21119

Я просто слушал эту (Ozoi The Maid x Yakui The Maid

Waltz) песенку и подумал, что очень подходит под музыкальное сопровождение.


 No.21258

Случится ли, свершится

вернётся ли в нас

цельность

что нам снится в тоске

Грубое время нас рвёт на клочки

Чёрная буря

рушащая всё

в долгом паденье к себе

От края до края

небытия

за свою мрачную работу

принялась ненависть

Лишь сон ещё окликает

подзывает мир

улей развеянный

бесприютный

Который вбирает

зрачок солнца


 No.21996

File: d9edf8d0d4d47a8⋯.png (801,96 KB, 720x720, 1:1, 7867.png)

Мне в костях,

Как в гостях.

И за пазухой туман.

Как во сне,

Как везде.

Но и так же нигде.

Упаду,

Улечу.

Не оставив следа.

Я разбила колени,

А в лесу олени.


 No.22001

>>21996

Няшонька, как ты себя чувствуешь? Неужели опять мучает бессонница?


 No.22003

Они пройдут — расплавленные годы

Народных бурь и мятежей:

Вчерашний раб, усталый от свободы,

Возропщет, требуя цепей.

Построит вновь казармы и остроги,

Воздвигнет сломанный престол,

А сам уйдет молчать в свои берлоги,

Работать на полях, как вол.

И отрезвясь от крови и угара,

Цареву радуясь бичу,

От угольев погасшего пожара

Затеплит яркую свечу.

Молитесь же, терпите же, примите ж

На плечи крест, на выю трон.

На дне души гудит подводный Китеж —

Наш неосуществимый сон.


 No.22004

Я захворал проказой. В лепрозорий

Меня отправили врачи.

Кругом сухая степь. Огнисты зори

И пламенно горят лучи.

И — как огонь — горят на коже ранки,

И мутный гной течет из них,

И слышатся всечасно перебранки

Соседей язвенных моих.

Но чем ни глубже боль пускает корни,

Чем ни отравленнее кровь,

Тем ярче, радостней и животворней

Растет в душе моей любовь.

Я — как дитя — шепчу привет былинкам,

Что вырастают на дворе,

И в воздухе дрожащим паутинкам,

И птичьим песням на заре.

Когда лежу, щекой прижавшись гнойной

К подушке — и гляжу во тьму,

И месяц в окна поглядит спокойный,

Как брату, радуюсь ему.

Пусть догнивает тело от болезни,

Но духом я постиг давно,

Что я живу в родимой, в милой бездне,

Что Макрокосм и Я — Одно.

Бациллы, мне терзающие кожу,

Со мной пред вечностью равны,

И я проклятием не потревожу

Святую тайну тишины.

Ни зависти, ни злобы я не знаю,

Меня не давит тесный плен,

Я человечество благословляю

Из-за моих высоких стен.

Не все ль равно: здоров я или болен,

Любим людьми или забыт,

Когда мой дух, как птица в небе, волен

И сердце от любви горит!


 No.22228

Капли на розах и киски с усами,

Медные чайники блещут боками,

Теплые варежки, сладкий имбирь -

Это мой радостный маленький мир.

Бежевый пони и торта кусочек,

Шницель с лапшою, дверной колокольчик,

Диких гусей поднебесный пунктир -

Это мой радостный маленький мир.

Девочки в белых нарядах, как птицы,

Снег, что садится на нос и ресницы,

Зим серебро, что растает в сапфир -

Это мой радостный маленький мир.

Если страшно,

Или больно,

Или просто грусть…

То я возвращаюсь в свой маленький мир,

И нет бед - они уйдут!

Капли на розах и киски с усами,

Медные чайники блещут боками,

Теплые варежки, сладкий имбирь -

Это мой радостный маленький мир.


 No.22251

>>21105

Эта твоя песенка прямо хит, сегодня с утра почему-то навязчиво играла у меня в голове. Можешь скинуть исходник в лучшем качестве? Потому что вокару пережимает битрейт. Тебе нужно записать целый альбом подобного и выложить на ютубе, может даже будут фанаты.


 No.22260

На стене полно теней

от деревьев (Многоточье)

Я проснулся среди ночи:

жизнь дана, что делать с ней?

В рай допущенный заочно,

я летал в него во сне,

но проснулся среди ночи:

жизнь дана, что делать с ней?

Хоть и ночи все длинней,

сутки те же, не короче.

Я проснулся среди ночи:

жизнь дана, что делать с ней?

Жизнь дана, что делать с ней?

Я проснулся среди ночи.

О жена моя, воочью

ты прекрасна, как во сне!


 No.22261

Как будто я таился мертв

и в листопаде тело прятал,

совы и мыши разговор

петлял в природе небогатой,

и жук, виляя шлейфом гуда,

летел туда широкой грудью,

где над водою стрекот спиц

на крыльях трепеща повис,

где голубой пилою гор

был окровавлен лик озер,

красивых севером и ракой,

и кто-то, их узрев, заплакал,

и может, плачет до сих пор.


 No.22262

Мы Луне подчиняемся,

мальчик мы или девочка.

В честь Луны спой-ка, девочка,

вместе с мальчиком песню:

мы не помним из школьного

курса по астрономии

ни твоё расстояние,

ни орбиту, ни фазы,

но ты напоминаешь нам

о себе то приливами

крови или балтийскими,

то ума помраченьем

и за окнами поезда

мимо изб и шлагбаумов

ты летишь вровень с бледными

лицами пассажиров —

шли и впредь своевременно

в дюны соль сине-серую,

по артериям — алую,

нетерпенье — маньяку


 No.22438

Спасибо, доктор

Наш самый большой страх

это то, что нам объяснят

кто мы и что мы делаем

Наш самый большой страх

что с помощью медицины

социологии Фрейда

Юнга психоанализа

истории политологии

и здравого смысла

кто-то сможет нам

выписать бумажку

где таким нам знакомым

текстом будет объяснено

дескать не спите молодой

человек всякую дрянь пьёте

часто рефлексируете часто

мастурбируете

И что никакая это не необходимость

что можно научиться полезному ремеслу

можно научиться программировать

играть на гитаре варить суп

и делать шкафы

можно

И никакая это не боль

но как не боль вот же

никакая не боль

да я же вот прямо вот сейчас

Нездоровое питание

нездоровая литература

нездоровый образ жизни

лень и бездействие

самовнушение

нездоровое влечение

вот что это

и ни разу никакая не боль

И мы спрашиваем но тогда

что же вообще такое эта боль

но нам уже выдали бумажку

другой вопрос

другая история

приходите в следующий раз


 No.22934

Этот вечер - вино,

Оно льется из ран,

Вино заменило всю кровь,

И я зажимаю жгутом все раны

Но это не в силах помочь,

Жгут мой - веревка,

В ней моя жизнь - дешевка,

Висельница в пустой комнате

Ты без сомнений меня спасла,

На минуту, день иль больше

Но прости, это лишь месяцы

Удаления от правды

И в каждом побеге от правды,

Ключ врученный лишь для одного

Это был ключ правды,

Ты могла уберечь его

Выбор нам ясен,

Молчалив и невидим

Пусть для нас это будет эпитетом,

Ты без сомнений меня убила


 No.22977

Мертво все. Все мертво.

А в моей серебряной корзинке для хлеба

яблоко блестит отравленной своей кожурой,

которую уже не срезать.

У меня на тарелках — кто из них ест? —

должно быть, остался обрывок

веревки, меня скрутившей.

У меня в постели — кто в ней спит? –

по ночам шелестят еще, верно, строчки,

взращенные мною.

Мало осталось! Только

вдали от себя все еще умираю в предметах —

скажем, в лампе, включая

свет, словно хочу сказать:

кровь, все кровь, много крови

вытекло. Кровь повсюду. Убийцы.


 No.22997

Цикада!

Счастье хмельной

от света

умереть на постели земной.

Ты проведала от полей

тайну жизни, завязку ее и развязку.

И старая фея,

та, что слыхала рожденье корней,

схоронила в тебе свою сказку.

Цикада!

Это счастье и есть —

захлебнуться в лазурной крови

небес.

Свет — это бог. Не затем ли

проделана солнцем дыра,

чтоб мог он спускаться на землю?

Цикада!

Это счастье и есть —

в агонии чувствовать весь

гнет небес.

Перед вратами смерти

с понуренной головою,

под спущенным стягом ветра

идет все живое.

Таинственный говор мыслей.

Ни звука…

В печали

идут облаченные в траур

молчанья.

Ты же, пролитый звон, цикада,

ты, родник зачарованный лета,

умираешь, чтоб причаститься

небесному звуку и свету.

Цикада!

Счастливая ты,

ибо тебя облачил

сам дух святой, иже свет,

в свои лучи.

Цикада!

Звездой певучей

ты сверкала над снами луга,

темных сверчков и лягушек

соперница и подруга.

И солнце, что сладостно ранит,

налившись полуденной силой,

из вихря лучей гробницу

над прахом твоим водрузило

и сейчас твою душу уносит,

чтоб обратить ее в свет.

Стань, мое сердце, цикадой,

чтобы истек я песней,

раненный над полями

светом небесной бездны.

И та, чей женственный образ

был предугадан мной,

пусть собственными руками

прольет его в прах земной.

И розовым сладким илом

пусть кровь моя в поле станет,

чтобы свои мотыги

вонзали в нее крестьяне.

Цикада!

Это счастье и есть —

умереть от невидимых стрел

лазурных небес.


 No.22998

Красного солнца сосок.

Сосок луны голубой.

Торс: половина — коралл, а другая

серебро с полумглой.


 No.23566

Так помыслов праведных много,

что хочется в жизнь воплотить,

с ветвями оленьего рога

число их я мог бы сравнить.

И вроде не ведая лени

порой на работе горю,

но чаще стою, как олени,

и вдаль отрешенно смотрю.


 No.23567

File: 59ebd797135b9f6⋯.jpg (91,33 KB, 960x657, 320:219, s.jpg)

Ночь конского зрачка,

тревожного в ночи,

ночь влажного зрачка

озерной глубины —

в твоих зрачках

тревожного коня,

в твоих зрачках

таинственной воды.

Глаза воды ночной,

глаза ночного дна,

глаза речного сна.

Сиротство с тишиной

бредут, как два зверька,

гонимые луной,

и пьют из этих глаз,

и пьют из этих вод.

Откроешь ты глаза —

и открывает ночь

замшелые врата

в заветную страну

неведомой воды,

ключи которой бьют

из сердца темноты.

Закроешь ты глаза —

и тихая река

вливается в тебя,

и вновь ты для меня

темна и далека:

то омывает ночь

края твоей души.


 No.24162

Раз, два, три, четыре и пять

Мой револьвер

Пустует опять,

Шесть, семь, восемь и девять

Перезарядить всегда

Вовремя успеем,

Десять, одиннадцать и может двенадцать,

Окажутся последними в счете

С самой большой вероятностью

Вылета через две височные доли


 No.24163

Кто-то это вылечил,

Кто-то это восстановил,

Кто-то это уничтожил,

Кто-то это вовсе разбил,

Слова ныне как сезон,

Жизнеспособны на это время,

Свои слова укладываю в унисон,

С траурным монументом на память,

И сколько бы взглядов, взоров

Поступь каждую буду - помнить,

Я ведь никого никогда не забыл,

Я себе обещаю всех помнить.


 No.24171

Первый час говорит второму:

я пустынник.

Второй час говорит первому:

я пучина.

Третий час говорит четвёртому:

одень утро.

Четвёртый час говорит пятому:

сбегают звёзды.

Пятый час говорит шестому:

мы опоздали.

Шестой час говорит седьмому:

и звери те же часы.

Седьмой час говорит восьмому:

ты приятель рощи.

Восьмой час говорит девятому:

перебежка начинается.

Девятый час говорит десятому:

мы кости времени.

Десятый час говорит одиннадцатому:

быть может мы гонцы.

Одиннадцатый час говорит двенадцатому:

подумаем о дорогах.

Двенадцатый час говорит: первый час,

я догоню тебя вечно мчась.

Первый час говорит второму:

выпей друг человеческого брому.

Второй час говорит: час третий,

на какой точке тебя можно встретить.

Третий час говорит четвёртому:

я кланяюсь тебе как мёртвому.

Четвёртый час говорит: час пятый,

и мы сокровища земли тьмою объяты.

Пятый час говорит шестому:

я молюсь миру пустому.

Шестой час говорит: час седьмой,

время обеденное идти домой.

Седьмой час говорит восьмому:

мне бы хотелось считать по-другому.

Восьмой час говорит: час девятый,

ты как Енох на небо взятый.

Девятый час говорит десятому:

ты подобен ангелу пожаром объятому.

Десятый час говорит: час одиннадцатый,

разучился вдруг что-то двигаться ты.

Одиннадцатый час говорит двенадцатому:

И всё же до нас не добраться уму.


 No.24207

File: 98dd5ed43406c58⋯.jpg (261,22 KB, 700x758, 350:379, 932d4efff54afca850047c.jpg)

Бог — прав

Тлением трав,

Сухостью рек,

Воплем калек,

Вором и гадом,

Мором и гладом,

Срамом и смрадом,

Громом и градом.

Попранным Словом.

Про́клятым годом.

Пленом царёвым.

Вставшим народом.


 No.24208

Я

спокойный и трезвый

как анатомический атлас стоящий рядом с историей философских учений

придя к выводу

что быть сильным так же пошло как быть слабым

что быть богатым так же пошло как быть бедным

что быть храбрым так же пошло как быть трусом

что быть счастливым так же пошло как быть несчастным

что прикладывать к чему-либо руки так же пошло как держать их в карманах

прошу вас

считайте что меня не существовало


 No.24209

Я беден, одинок и наг,

Лишен огня.

Сиреневый полярный мрак

Вокруг меня.

Я доверяю бледной тьме

Мои стихи.

У ней едва ли на уме

Мои грехи.

И бронхи рвет мои мороз

И сводит рот.

И, точно камни, капли слез

И мерзлый пот.

Я говорю мои стихи,

Я их кричу.

Деревья, голы и глухи,

Страшны чуть-чуть.

И только эхо с дальних гор

Звучит в ушах,

И полной грудью мне легко

Опять дышать.


 No.24401

Офелия плывет

в дремучих травах сизых,

и ангелы на ней

стрекозами дрожат

и зеркальца над ней

серебряные держат,

чтоб видела она,

как милосердна жизнь,

как все-таки нежна,

и внемлет нашим просьбам,

и не бросает нас,

когда бросают все,

и терпеливо ждет,

останемся ли живы,

и справедлива к нам,

оставшимся в живых.

А память — воздух, свет,

эфир воспламененный,

вселенский шелкопряд,

соткавший сам себя.

А камень бирюза —

лишь кости голубые,

всего лишь косточки

умерших от любви.


 No.24402

Мы существуем однократно,

Сюда никто не вхож обратно,

Бессмертье — это анекдот,

Воображаемые сети,

Ловящие на этом свете

Тех, кто отправится на тот.

И я, и все мое семейство,

Два очага эпикурейства,

Не полагают жить в веках,

И мыслей, что в душе гуляют,

До лучших дней не оставляют,

Чтоб не остаться в дураках!


 No.24411

Пыль по ноздрям - лошади ржут.

Акации сыплются на дрова.

Треплется по ветру рыжий джут.

Солнце стоит посреди двора.

Рычаньем и чадом воздух прорыв,

Приходит обеденный перерыв.

Домой до вечера. Тишина.

Солнце кипит в каждом кремне.

Но глухо, от сердца, из глубины,

Предчувствие кашля идет ко мне.

И сызнова мир колюч и наг:

Камни - углы, и дома - углы;

Трава до оскомины зелена;

Дороги до скрежета белы.

Надсаживаясь и спеша донельзя,

Лезут под солнце ростки и Цельсий.

(Значит: в гортани просохла слизь,

Воздух, прожарясь, стекает вниз,

А снизу, цепляясь по веткам лоз,

Плесенью лезет туберкулез.)

Земля надрывается от жары.

Термометр взорван. И на меня,

Грохоча, осыпаются миры

Каплями ртутного огня,

Обжигают темя, текут ко рту.

И вся дорога бежит, как ртуть.

А вечером в клуб (доклад и кино,

Собрание рабкоровского кружка).

Дома же сонно и полутемно:

О, скромная заповедь молока!

Под окнами тот же скопческий вид,

Тот же кошачий и детский мир,

Который удушьем ползет в крови,

Который до отвращенья мил,

Чадом которого ноздри, рот,

Бронхи и легкие - все полно,

Которому голосом сковород

Напоминать о себе дано.

Напоминать: «Подремли, пока

Правильно в мире. Усни, сынок».

Тягостно коченеет рука,

Жилка колотится о висок.

(Значит: упорней бронхи сосут

Воздух по капле в каждый сосуд;

Значит: на ткани полезла ржа;

Значит: озноб, духота, жар.)

Жилка колотится у виска,

Судорожно дрожит у век.

Будто постукивает слегка

Остроугольный палец в дверь.

Надо открыть в конце концов!

«Войдите».- И он идет сюда:

Остроугольное лицо,

Остроугольная борода.

(Прямо с простенка не он ли, не он

Выплыл из воспаленных знамен?

Выпятив бороду, щурясь слегка

Едким глазом из-под козырька.)

Я говорю ему: «Вы ко мне,

Феликс Эдмундович? Я нездоров».

…Солнце спускается по стене.

Кошкам на ужин в помойный ров

Заря разливает компотный сок.

Идет знаменитая тишина.

И вот над уборной из досок

Вылазит неприбранная луна.

«Нет, я попросту - потолковать».

И опускается на кровать.

Как бы продолжая давнишний спор,

Он говорит: «Под окошком двор

В колючих кошках, в мертвой траве,

Не разберешься, который век.

А век поджидает на мостовой,

Сосредоточен, как часовой.

Иди - и не бойся с ним рядом встать.

Твое одиночество веку под стать.

Оглянешься - а вокруг враги;

Руки протянешь - и нет друзей;

Но если он скажет: «Солги»,- солги.

Но если он скажет: «Убей»,- убей.

Я тоже почувствовал тяжкий груз

Опущенной на плечо руки.

Подстриженный по-солдатски ус

Касался тоже моей щеки.

И стол мой раскидывался, как страна,

В крови, в чернилах квадрат сукна,

Ржавчина перьев, бумаги клок -

Всё друга и недруга стерегло.

Враги приходили - на тот же стул

Садились и рушились в пустоту.

Их нежные кости сосала грязь.

Над ними захлопывались рвы.

И подпись на приговоре вилась

Струей из простреленной головы.

О мать революция! Не легка

Трехгранная откровенность штыка;

Он вздыбился из гущины кровей,

Матерый желудочный быт земли.

Трави его трактором. Песней бей.

Лопатой взнуздай, киркой проколи!

Он вздыбился над головой твоей -

Прими на рогатину и повали.

Да будет почетной участь твоя;

Умри, побеждая, как умер я».

Смолкает. Жилка о висок

Глуше и осторожней бьет.

(Значит: из пор, как студеный сок,

Медленный проступает пот.)

И ветер в лицо, как вода из ведра.

Как вестник победы, как снег, как стынь.

Луна лейкоцитом над кругом двора,

Звезды круглы, и круглы кусты.

Скатываются девять часов

В огромную бочку возле окна.

Я выхожу. За спиной засов

Защелкивается. И тишина.

Земля, наплывающая из мглы,

Легла, как неструганая доска,

Готовая к легкой пляске пилы,

К тяжелой походке молотка.

И я ухожу (а вокруг темно)

В клуб, где нынче доклад и кино,

Собранье рабкоровского кружка.


 No.24666

Когда умру я

Мне плевать, что будет с моим телом

бросайте пепел в воздух, рассыпьте вдоль Ист Ривер

похороните урну в Элизабет, Нью Джерси, на кладбище Б'нэй Исраэл

Но я хочу большие похороны

Собор Святого Патрика, церковь Святого Марка, большая синагога на Манхэттене

Прежде всего семья, мой брат, племянники, бодрая старая Эдит, мачеха, ей девяносто шесть, и тетя.

И милая из старого Ньюарка,

Кузина Минди, Доктор Джоэл, братец Джин, одноглазый, одноухий, и невестка

Блондинка Конни, пять племянников, сводные братья, сестры и их внуки,

мой компаньон Питер Орловски, заботливые Розенталь и Хэл, Билл Морган -

Затем, дух моего учителя Трунгпы Ваджрачарьи, Гелек Ринпош, потом Сакьенг.


 No.24667

>>24666

Мифам, бдительный Далай Лама, возможность посетить Америку, Шатчитананда Свами

Шивананда, Дехорахава Баба, Кармапа XVI, Дуджом Ринпоче, духи Катагири

и Судзуки Роши

Бэйкер, Уален, Дэйдо Лури, Квонг, Фрэйл Белоголовый Кэплю Роши, Лама Тарчен -

И главное, потом, любовники за все полвека

Дюжины, сотня и больше, старые парни, с деньгами и лысые

мальчики, недавно встреченные в постели, толпы удивленных увидеть друг друга,

несчетные, интимный обмен воспоминаниями

"Он учил меня медитировать, теперь я старый ветеран тысячедневного уединения -"

"Я играл музыку на платформах в метро, я гетеро но любил его он любил меня"

"Я получил от него больше любви в 19, чем потом от кого-то еще"

"Мы лежали под одеялами, болтали, читали мои стихи, обнимались и целовались живот к животу обхватив руками друг друга"

"Я всегда залезал к нему в кровать в трусах, а утром они уже лежали на полу"

"Японец, всегда хотел пристроить к мастеру мою задницу"

"Бывало, говорили с ним всю ночь о Кэссиди и Керуаке, сидели в позах Будды, а после спали в постели гения-поэта."

"Ему, похоже, было нужно столько любви, так стыдно не сделать его счастливым"

"Я был одинок, никогда раньше не был голым в постели с кем-нибудь, он был так нежен, мой живот трепетал, когда он проводил по нему пальцем, спускаясь к бедрам -"

"Я просто лежал на спине с закрытыми глазами, он доводил меня до оргазма ртом, пальцами обняв меня за талию"

"Он здорово сосал"

И будут слухи от любовников из 1948-го, дух Нила Кэссиди соединится с плотью и юной кровью 1997-го

какой сюрприз - "Ты тоже? Я думал, ты не голубой!"

"Да, но Гинзберг - исключение, мне почему-то с ним было хорошо"

"Я забывал, был я гетеро, геем, забавным или странным, я был собой, нежным и любил, когда меня целуют в макушку, мой лоб, горло и сердце и солнечное сплетение, пупок, мой член, мой зад, который он щекотал языком"

"Мне нравилось, как он цитировал : 'Но позади всегда я слышу/как колесница времени мне в спину дышит,' головы лежат рядом, глаза в глаза, на подушке -"

Среди любовников один юный красавец бродит сзади

"Я посещал его уроки поэзии 17-летним парнем, бегал по поручениям в его дом без лифта, соблазнил меня, я не хотел, заставил меня кончить, ушел домой, никогда не видел его больше, никогда не хотел… "

"У него не вставал, но он любил меня," "Чистый старый человек." "Он убеждался, что я кончил первым"

Скопление удивленных и гордых на почетном месте церемонии.

Потом поэты и музыканты - гранджевые группы парней из колледжа - звезды старой эпохи "Битлз",

честные трудяги-гитаристы, голубые дирижеры классики,

неизвестные композиторы высокого Джаза, фанки-трубачи, черные гении изогнутого баса и валторны,

скрипачи-фольклористы и домры тамбурины гармоники мандолины

арфы свистульки и казу

Затем, художники Итальянцы романтики реалисты обученные мистике в Индии в 60-е, Поздние любимцы

Этрусские художники-поэты, Классики-художники Массачусетс сюрреалисты нахалы

с европейскими женами, скудные альбомы гипс масло акварель мастера из американских провинций

Потом, школьные учителя, одинокие ирландцы-библиотекари, утонченные библиофилы, нет движению за свободу секса

армии, дамы обоих полов

"Я видел его десятки раз он никогда не помнил моего имени я любил его как бы то ни было, настоящий художник"

"Нервный срыв после менопаузы, юмор в его стихах спас меня от больниц для самоубийц"

"Чародей, гений сдержанных манер, умывался, обедал в моей студии гостил неделю в Будапеште"

Тысячи читателей, "'Вой' изменил мою жизнь в Либертвилле, Иллинойс"

"Я видел, как он читал Монклера в педучилище, решил стать поэтом -"

"Он завел меня, я начинал гаражным рокером, пел в Канзас Сити"

"После 'Каддиша' я плакал о себе и об отце, тогда еще живом, в Неваде"

"'Cмерть отца' утешила меня, когда сестра умерла в Бостоне в 1982-м"

"Я увидел его слова в журнале, мне стало так светло, я понял, что есть другие люди, такие же, как я"

Глухонемые барды поют при помощи рук, быстрые блестящие жесты

Потом Журналисты, секретари редакторов, агенты, портретисты и фотографы ревностные поклонники, рок-критики, культурные трудяги, историки культуры приходят лицезреть исторические похороны

Суперфаны, графоманы, стареющие Битники и Примыкалы, охотники за автографами, беспокойные папарацци, интеллигенты-простофили

Все знали, что они были частью "Истории", кроме покойного,

который никогда точно не знал, что происходит, даже когда я был жив.


 No.24777

Читать, читать, читать; прожить те жизни,

что выдумал кто-то.

Читать, читать, читать; забвение истин —

душе работа.

Одни лишь цветы фантазий и сказок

в миру нетленны;

лишь то, что рождает наш разум,

— в осадке пены.

Читать, читать, читать… Возможно,

и я стану чтеньем?

Своим творцом, своим прошлым,

своим твореньем?


 No.24778

В войне ищу я мира, в мире — брани,

в делах — покоя, а в покое — дела,

которое взорвёт, что накипело

под коркой льда в бушующем вулкане.

Ответив на слепой судьбы призванье,

скитаюсь по земле, и ставлю смело

жизнь — за игру, игру — за жизнь, удела

спокойного чураясь. Пребыванье

в обличье черепашьем ли, орлином

мне тягостно. Таскать приросший дом,

или кружить по небу — всё едино.

Пусть мы от воли Божьей не уйдём,

но сам я выбрал в жизни путь срединный,

ни жертвою не став, ни палачом.


 No.24841

>>21105

Неплохо, но хочется в хорошем качестве


 No.25369

File: 8e6aae820d39771⋯.jpg (21,83 KB, 497x382, 497:382, 1422796661199.jpg)

Как выстрел, хлопнул под напором шквала

Наш грот; и то, что я считал сначала

Болтанкой скверной, стало в полчаса

Свирепым штормом, рвущим паруса.

О бедный, злополучный мой Иона!

Проклятье тем, кто так бесцеремонно

Нарушил твой блаженный сон, когда

Хлестала в снасти черная вода!

Сон - лучшее спасение от бедствий:

И смерть, и воскрешенье в этом средстве.

Проснувшись, я узрел, что мир незрим,

День от полуночи неотличим,

Ни севера, ни юга нет в помине,

Кругом потоп, и мы - в его пучине!

Свист, рев и грохот окружали нас,

Но в этом шуме только грома глас

Был внятен; ливень лил с такою силой,

Как будто дамбу в небесах размыло.

Иные, в койки повалясь ничком,

Судьбу молили только об одном:

Чтоб смерть скорей их муки прекратила,

Иль, как несчастный грешник из могилы,

Трубою призванный на Божий суд,

Дрожа, высовывались из кают.

Иные, обомлевшие от страха,

Следили тупо в ожиданье краха

За судном; и казалось, впрямь оно

Смертельной немощью поражено:

Трясло в ознобе мачты; разливалась

По палубе и в трюме бултыхалась

Водянка мерзостная; такелаж

Стонал от напряженья; парус наш

Был ветром-вороном изодран в клочья,

Как труп повешенного прошлой ночью.

Перед подобным штормом, без сомненья,

Ад - легкомысленное заведенье,

Смерть - просто эля крепкого глоток,

А уж Бермуды - райский уголок.

Мрак заявляет право первородства

На мир - и утверждает превосходство,

Свет в небеса изгнав. И с этих пор

Быть хаосом - вселенной приговор.

Покуда бог не изречет другого,

Ни звезд, ни солнца не видать нам снова.

Прощай!


 No.25637

File: c2d3b1c0eabbf73⋯.jpg (388,46 KB, 1767x1351, 1767:1351, 967467857.jpg)

Далеко по глухим болотам

разносится крик журавля.

Теперь,

когда дни хиреют

в ожидании первого снегопада,

журавль кричит

с таким холодным и скрипучим звуком,

как будто в его горле

застряла острая

ледяная звезда.

И я в глубине души знаю,

что этот крик

всегда будет преследовать меня.

Всегда,

потому что эта раненая перелётная птица

живёт в бездорожных пустошах

глубоко внутри меня.


 No.25638

Человек блуждает в себе,

как ребёнок, испугавшийся темноты,

на лесной тропинке ночью.

И будь уверен:

великие леса

незыблемы и вековечны,

меж тем как хрупкий образ твоего я,

созданный твоим воображением, –

распадётся и погибнет,

смешавшись снова с прахом и тьмой,

как птичьи кости в болоте.


 No.25639

Я был так занят собой ждал

чтоб никто не пришёл ко мне

всегда просил только один билет — для себя

мне даже сны не снились

ведь спят для себя а видят сны для других

я плакал непрофессионально

для плача нужны два сердца

Бога защищал так рьяно что дал по морде человеку

думал у женщины нет души а если есть то три четверти

в сердце устроил тайную радиостанцию

передававшую только мою программу

приглядел себе малометражку на кладбище

начисто забыв что в небо возносятся парами а не гуськом

даже скромняга ангел и тот не стоит отдельно


 No.25754

Он в деревне один, как Робинзон,

И в этом заключался, мой - резон.

Лето решал в деревне проводить,

Я любил в детстве у родни гостить.

Вспоминал наши с Колькой затеи,

Мы с ним возвели за день шалаш.

Его соорудить для себя как хотели,

И никто не знал про шалашик наш.

Думали, что будем в нём ночевать,

И днем в прохладе его пропадать.

Колька той ночью от меня сбежал,

Я утром остался голым - без одеял.

Унес он свое домой теплое одеяло,

А поутру в шалаше холодно стало,

Я не хотел находиться тут без него.

И не нужен он мне был для одного.

Может, так должно было произойти,

Он писался, поэтому решил он уйти.

Колька стыдился, у него был анурес,

На его торсе был прекрасный пресс.

Он выделялся сразу от других ребят,

Не бывает ребят, что ебать не хотят?

И мы ходили ночью в соседнее село,

А поебать девчонок нам не повезло.

Наши уговоры ничем не увенчались,

И мы домой без всего возвращались.

У нас лето могло без секса пролететь.

Я решился, что друга надо «поиметь».

Мне хотелось, чтобы он не стеснялся,

Ведь парень должен с кем-то ебаться.

Я с кузеном испытал однополый секс,

И мне хотелось так же Колю привлечь.

Я, честно, не видел его в голом виде,

Если на пруду купались, то там видел.

Его попа была, как в небе белая луна,

Она-то и привлекала постоянно меня.

Если её описывать, то слов не хватит,

И напрасно придется время тратить.

Год назад влез к ниму в обед в избу,

И застал его голышом одного, наяву.

Я давно полюбил юношескую наготу,

И на их обнаженные гениталии дрочу.

Простыни на нем не было, была жара,

И будто статуя Давида из музея легла.

Я смотрел на него, хочу попу гладить,

Но боюсь его от такого сна избавить.

У меня хуй залупился, стал твёрдым,

Я не мог в этот момент быть кротким.

Заметил, что на полу лужицы спермы,

Я сам тоже до сна думаю на эти темы.

У него ягодицы - как персики спелые,

А между бёдер - видны яйцы нежные.

На обед приходит домой его мать.

Мне надо быстро сейчас это решать.

Я возбужден и едва могу держаться,

Мне очень захотелось с ним ебаться.

Он спит, я смотрю на загорелое тело,

Либидо к его наготе уже притерпело.

Я не стерпел и взял за его мягкий хуй,

Будто кто-то сказал: «Ты хуй поцелуй»

Будь что будет, а я пошел на этот грех,

Никогда не делал подлости для потех.

Я тоже обнажен, никакой уже одежки,

И я залег в постель уже без задержки.

Я стал его гладить, дрочить и лизать,

И всё повторял, что делает отцу мать.

Пристроил его писун тоже в свой рот,

И почувствовал, как по мне потёк пот.

Колька очухался и сразу увидел меня,

В это время его хуй был во рту у меня.

Когда он понял, что это ему не снится,

Он сразу на все мои утехи согласился.

Вы только бы видели, что - творилось,

Нам везло, мать на обед не появилась.

Как теперь я хотел, чтоб Коля был гей,

Я предложил ему кучу разных «идей».

Он уже согласился, чтоб его поебал,

И я хочу обуздать девственный анал.

А у него это первый - однополый акт,

А я уже трахался с братом, и это факт.

У Кольки совсем другая попка и член,

А у родного кузена обрезан был член.

И не по религиозным соображениям,

А лишь по физическим превышениям.

У него была огромная залупа - с кулак,

Врачи обрезали крайнюю плоть за так.

Она у него с трудом в мой рот влезала,

И она бы ему при сношении мешала.

У Кольки ещё идеальны и попа, и хуй,

И с него сразу картину маслом рисуй.

И мне манят красивые и милые тела,

Об этом хочу делиться с вами всегда.

У него и анус прекрасно расположен,

С прикосновений он был потревожен.

Небольшая розовая впадина посреди,

И никакой, что было у брата, волосни.

Мне предстояло осваивать его анус,

И мой писун расправился будто парус.

Колька улегся удобно, как его просил,

И его анус быстро языком раздрочил.

Он хотел, чтоб я скорей в него вошел,

От ласк, его чуть до оргазма не довёл.

Я недолго мучился с его сфинктером,

У меня был опыт с братом Виктором.

Я не хотел из него долго выходить,

И ещё раз смог в него сперму слить.

На ней выделялись от загара трусы,

И он сбривал на своём лобке «усы».

Мне с ним было сказачно-кайфово,

Малафья из нас стреляла спокойно.

Коля меня крепко к себе прижимал,

И он не хотел, чтобы я хуй вынимал.


 No.25951

>>22998

Народное творчество Моррошинда?


 No.26136

File: fc2f3e3aaa1188b⋯.jpg (209,79 KB, 960x1280, 3:4, 87aaede0bc309d0d9f812fb638….jpg)

Дочки битые отцами

Девочки с дырами в душах

Почему так нравится мне

Обжигающая ваша стужа

Оттого ли что сам я никчемный

Отец бессердечный повеса

Оттого ли что сам я девчонка

Битая отцом небесным

Оттого ли что от нашего брата

Вам нужно совсем немного

Чуть тепла как на рану ваты

А у меня и есть его ровно столько

Оттого ли что лучшие матери

Вырастают из вас если сумеется

Полюбить кого-то из мальчиков

Не убить во чреве младенца

Приходите ко мне сестрички

Моим телом остывающим греться

Пусть льдинки слез с ваших ресничек

Тая капают мне миром на сердце

Ладно я больной стареющий мальчик

Но ведь ты такая юная так хорошо пахнешь

Размазываю помаду шершавыми пальцами

В туалете на лицо ей кончаю и плачу

И в каждом новом городе это повторяется

Вспоминаю жену как прочитанную сказку

Мои голые бабы это полоса препятствий

Бегу и прыгаю цепляясь свисающими яйцами

Оказавшись на сцене я не помню их внешности

Они для меня все смешались воедино

Под светом софитов я главная блядина

Продаю истории собственного бешенства

Остатки моей личности в гостиницах и клубах

Передаю букет алехина из памяти стирая

Себя ее отпечатки как утраченный рай

И отсутствие любви и бесполезные губы

Это все что я предлагаю

Это все что я предлагаю свою грубость

Хлебнуть из бутылки на минутку забыться

Отсутствие любви и бесполезные губы

Мясная прививка как хладнокровное убийство

Не упади говоришь ты игриво

Попробуй выдержать мой бешеный ритм

Я улыбаюсь время наша могила

И не подаю вида что давно разбит

Девушкам не нравятся такие простофили

А я презираю тех кто любит меня

И вот мы на полу в съемной квартире

Пьяные дети посреди судного дня

Звездная карта родинок любимой

Мелькает перед тем как закрываю глаза

Больше я ее никогда не увижу

Но за это не раз смогу себя наказать

Я жених метели что душит камень

Города плывущего над холодной рекой

Я пришел раньше чем меня нагадали

Мне все равно с кем остаться могу и с тобой

Твоя грудь не греет и губы льют красное

Наверное это просто отсвет гирлянды

Наши руки петля куда по приказу

Прыгает сердце а пружины лязгают


 No.27003

В калошах на босу ногу,

В засаленном картузе́

Отец торопился к Богу

На встречу былых друзей.

И чтобы найти дорожку

В неведомых небесах, –

С собой прихватил он кошку,

Окликнул в дороге пса…

А кошка была худою,

Едва волочился пес,

И грязною бородою

Отец утирал свой нос.

Робел он, робел немало,

И слезы тайком лились, –

Напутственными громами

Его провожала высь…

Процессия никудышных

Застыла у божьих врат…

И глянул тогда Всевышний,

И вещий потупил взгляд.

– Михоэл, – сказал он тихо, –

Ко мне ты пришел не зря…

Ты столько изведал лиха,

Что светишься, как заря.

Ты столько изведал бедствий,

Тщедушный мой богатырь…

Позволь же и мне согреться

В лучах твоей доброты.

Позволь же и мне с сумою

Брести за тобой, как слепцу,

А ты называйся Мною –

Величье тебе к лицу…


 No.27004

File: 0fd5b0454dd38dd⋯.jpg (378,29 KB, 1200x900, 4:3, Auto-Doc_upgrade_Implant_Y….jpg)

Ловушка? Да. Экран. В объятьях эйфории

мне как-то жутковато. Почему

по-человечески они заговорили? -

а лица все темней, похожи на тюрьму,

что второпях превращена в больницу

душевную… Ну что ж, не арестант -

больной всего лишь, больше не боится

начальства, цыриков, команд!

Но волнами совсем иного страха

затоплена душа: ловушка? Да. Экран.

Зеленый свет. Наркоз. Подкожный морфий Баха.

"Аквариума" туркестанский план.

***

Горят безлунные слова

невидимо, как спирт…

Как пламень, видимый едва,

над городом стоит.

Рванется ветер, и язык

качнется, задрожит…

Ни треск, ни сполох и ни крик,

на шороха в ушах -

бензин бесформенно горит

в пожарных гаражах.


 No.27005

Падали ниц и лизали горячую пыль.

Шло побежденных - мычало дерюжное стадо.

Шли победители крупными каплями града.

Горные выли потоки. Ревела душа водопада.

Ведьма история. Потная шея. Костыль.

Клио, к тебе, побелевшей от пыли и соли,

Клио, с клюкой над грохочущим морем колес,-

шли победители - жирного быта обоз,

шла побежденная тысяченожка, и рос

горьких ветров одинокий цветок среди поля.

Клио с цветком. Голубая старуха долин.

Клио с цевницей и Клио в лохмотьях тумана,

Клио, и Клио, и Клио, бессвязно и пьяно,

всех отходящих целуя - войска, и народы, и страны

в серные пропасти глаз или в сердце ослепшее глин.


 No.27268

Пускай лучше ты не впустишь меня,

Чем я не открою две́ри.

Пускай лучше ты обманешь меня,

Чем я тебе не поверю.

Пускай лучше я в тебе ошибусь,

Чем ты ошибёшься во мне.

Пускай лучше я на дне окажусь,

Чем ты по моей вине.

Пока я жива, пока ты живой,

Последнего счастья во имя,

Быть солнцем хочу над твоей головой,

Землёй — под ногами твоими.


 No.27437

Расфокусировка линз,

Шум повсюду,

Чужой среди чужих,

Один

Не нужно своего,

Чужого - тоже,

Так много из ничего,

Выбирать не лишнее

Нет встреч, и проводов

Тянутся дни молчания,

Так тяжело, и так легко

Идти не ощущая слов

В попытках что-то объяснить,

Быть принятым и понятым,

Никто не видит даже мимики,

Никто не слышит эту боль.


 No.27438

Дни забывают эти встречи,

Падающим снегом на плечо,

Я не забуду это всё,

Насыпав пепел на своё лицо

Всё уходит безвозвратно,

И не кидает в дрожь,

Я никогда не видел,

Дождём падающих звёзд

И даже нету присутствия,

К вечеру не горит свет в окне,

Меня нету дома,

Я потерялся во мгле.


 No.27497

Ибо я не надеюсь вернуться опять

Ибо я не надеюсь

Ибо я не надеюсь вернуться

Дарованьем и жаром чужим не согреюсь

И к высотам стремлюсь не стремиться в бессилье

(Разве дряхлый орел распрямляет крылья?)

Разве надо роптать

Сознавая, что воля и власть не вернутся?

Ибо я не надеюсь увидеть опять

Как сияет неверною славой минута

Ибо даже не жду

Ибо знаю, что я не узнаю

Быстротечную вечную власть абсолюта

Ибо не припаду

К тем источникам в кущах, которых не отыскать

Ибо знаю, что время всегда есть время

И что место всегда и одно лишь место

И что сущим присуще одно их время

И одно их место

Я довольствуюсь крохами теми

Что даны мне, и в них обретаю веселость

Оттого отвергаю блаженный лик

Оттого отвергаю голос

Ибо я не надеюсь вернуться опять

Веселюсь, ибо сам себе должен такое создать

Что приносит веселость


 No.27498

На второй площадке у поворота,

Оглянувшись, я увидал, что кто-то,

Подобный мне,

В зловонной сырости нижнего пролета

Корчится, дьяволом припертый к стене,

Меж ложью паденья и ложью полета.

На третьей площадке у поворота

Ни лиц, ни движенья, ни гула

В мокром мраке искрошенного пролета,

Который похож на беззубый рот старика

И зубастую пасть одряхлевшей акулы.

На четвертой площадке у поворота

В узком окне за гирляндой хмеля

Под буколическим небосклоном

Некто плечистый в сине-зеленом

Май чаровал игрой на свирели.

Нежно дрожат на ветру и касаются губ

Гроздья сирени, кудрей позолота;

Рассеянье, трели свирели, шаги и круги

рассудка у поворота,

Тише, тише; сила превыше

Отчаянья и надежды, падения и полета

Уводит выше нового поворота.

Господи, я недостоин

Господи, я недостоин

но скажи только слово.


 No.27499

Орел парит в зените небес,

Стрелец и Псы стремятся по кругу.

О вечное круговращенье созвездий,

О вечная смена времен года,

Весна и осень, рожденье и умиранье!

Бесконечный цикл от идеи к поступку,

Бесконечные поиски и открытья

Дают знанье движенья, но не покоя;

Знанье речи, но не безмолвья,

Знанье слов и незнанье Слова.

Знанье приводит нас ближе к незнанью,

Незнанье приводит нас ближе к смерти,

Ближе к смерти, не ближе к БОГУ.

Где Жизнь, которую мы потеряли в жизни?

Где мудрость, которую, мы потеряли в знанье?

Где знанье, которое мы потеряли в сведеньях?

Циклы небес за двадцать столетий

Удаляют от БОГА и приближают к Праху.


 No.28426

Не дай мне бог сойти с ума.

Нет, легче посох и сума;

Нет, легче труд и глад.

Не то, чтоб разумом моим

Я дорожил; не то, чтоб с ним

Расстаться был не рад:

Когда б оставили меня

На воле, как бы резво я

Пустился в темный лес!

Я пел бы в пламенном бреду,

Я забывался бы в чаду

Нестройных, чудных грез.

И я б заслушивался волн,

И я глядел бы, счастья полн,

В пустые небеса;

И силен, волен был бы я,

Как вихорь, роющий поля,

Ломающий леса.

Да вот беда: сойди с ума,

И страшен будешь как чума,

Как раз тебя запрут,

Посадят на цепь дурака

И сквозь решетку как зверка

Дразнить тебя придут.


 No.29062

Осенних дней – что в мире холодней?

Улетай! Улетай!

Солнце крадется вверх –

Выше, выше –

И медлит на каждом шагу.

Ах, вымер вольный мир!

Песня ветра едва слышна

В усталом поблескивании паутины.

Плакать не след

Надежде вослед.

Осенних дней – что в мире холодней?

Улетай!Улетай!

О, плод с древа,

Падешь, дрожа!

Какую тайну поведала тебе ночь,

Какой ужас

Заставил увять твои пурпурные щеки?

Не отвечаешь? Молчишь?

Речи излишни.

Осенних дней – что в мире холодней?

Улетай! Улетай!

“Я не прекрасна, -

Так говорит астра, сестра звезд, -

Но людей люблю

И людей утешаю;

Пусть полюбуются на последние цветы,

Наклонятся надо мной,

Сорвут меня –

Ах! в их очах вспыхнет

Воспоминание,

Воспоминание о более прекрасной, чем я, -

Так – и только так – жажду я умереть!”

Осенних дней – что в мире холодней?

Улетай! Улетай!


 No.29064

File: 7e51bc0641907f8⋯.png (22,51 KB, 232x176, 29:22, 65756.png)

Умереть - так с котом нельзя.

Ибо что же кот будет делать

в пустой квартире.

Лезть на стену.

Отираться среди мебели.

Ничего как бы не изменилось,

но всё как будто подменили.

Ничего как бы не сдвинуто с места,

но всё не на месте.

И вечерами лампа уж не светит.

На лестнице слышны шаги,

но не те.

Рука, что клала рыбу на тарелку,

тоже не та, другая.

Что-то тут не начинается

в свою обычную пору.

Что-то тут не происходит

как должно.

Кто-то тут был и был,

а потом вдруг исчез,

и нет его и нет.

Обследованы все шкафы.

Облазаны все полки.

Заглянуто под ковёр.

Даже вопреки запрету

разбросаны бумаги.

Что тут ещё можно сделать.

Только спать и ждать.

Но пусть он только вернётся,

пусть только покажется.

Уж тут-то он узнает,

что так с котом нельзя.

Надо пойти в его сторону,

будто совсем не хочется,

потихонечку,

на очень обиженных лапах.

И никаких там прыжков,

мяуканий поначалу.


 No.29065

>>29064

А жабка то психоделическая!


 No.29989

Небо синее - в цветке,

В горстке праха - бесконечность;

Целый мир держать в руке,

В каждом миге видеть вечность.


 No.37636

Венец творенья, тварь, человек! —

Якшайтесь лучше с другими зверьми!

В семнадцать лет — лобковые вши,

Компания уголовных рыл,

Болезни кишок, алименты,

Бабы и инфузории,

А в сорок — недержанье мочи…

Ужели ж ради этого ошмётка

Росла земля от солнца до луны? —

Что взлаялись? Одно на языке —

Душа, душа… А что за зверь — душа?

Старушка ночью под себя кладет,

Сухие ляжки перемазал старец,

А вы им — корму, чтоб набить кишки, —

Ужель тут звезды спустят от восторга?..

Из стылого кишечника земля,

Как из других отверстий — пламя,

Исторгла этот ком кровавой слизи,

Вот он и ковыляет,

Самодовольный,

По нисходящей

В тень и мрак.


 No.37637

File: 045f968d2314d9c⋯.jpg (96,4 KB, 807x605, 807:605, b.jpg)

Вот елочка. А вот и белочка

Из-за сугроба вылезает,

Глядит, немного оробелочка,

И ничего не понимает -

Ну абсолютно ничего.

Сверкают свечечки на елочке,

Блестят орешки золотые,

И в шубках новеньких с иголочки

Собрались жители лесные

Справлять достойно Рождество:

Лисицы, волки, медвежата,

Куницы, лоси остророгие

И прочие четвероногие.

…А белочка ушла куда-то

Ушла куда глаза глядят,

Куда Макар гонял телят,

Откуда нет пути назад,

Откуда нет возврата.


 No.37638

1.

Посреди ночи черепа

он вдруг обнаруживает,

что родился.

Тяжелый миг.

С тех пор он очень занят. Он думает,

что он думает, что…

И кружится, кружится без конца:

где же выход?

Если бы в каком-то из миров были вещи,

он бы, конечно, любил их.

Он дал бы всем имена.

Например, такое имя: мозг.

Это я: мозг. Я – это мозг.

С тех пор он – в скитаниях, и все же ему кажется,

что он мог бы обрести покой.

2.

Как справиться с темнотой?

Мозг одиноко парит над бездной.

Но тут разверзаются в лобных костях

две глубокие раны – глаза.

И глаза сообщают ему:

вот здесь, перед ним, простирается

мир завершенный и цельный,

и мозга полет – не выше,

чем метр и шестьдесят сантиметров от земли!

Но теперь, когда ему все известно,

его охватывает головокружение – словно от страшной высоты:

метр шестьдесят!

Одинокий – над бездной.

3.

Поселяется в нем подозрение,

что во всем мире черепа

нет, кроме него, никакого другого мозга.

Потом – подозрение новое,

что целые толпы мозгов заперты в нем

и жутко теснятся,

и, от него отделяясь, предают его вероломно,

и грозно его обступают.

И он не знает, какое из зол –

меньшее.


 No.37639

>>37638

4.

Верно, он некрасив,

но с виду интересен:

матово-серые извилины,

слегка маслянистые, скользящие друг по другу, –

седые локоны внутри черепа?

Нет, мозг не похож

ни на что в мире – ну, может быть, только

на тонкую кишку.

5.

Вот это гора, а это женщина.

Но мозг моментально разгадывает:

не гора: долина наоборот.

Не женщина: притворившееся ею тело с конечностями.

Лишь горячка каверн,

бешено атакующая кровь, –

она одна вне сомнения.

6.

Мозг находит себе друга – такого же отшельника.

Оба они – любители радиосвязи

и в свободное время шлют друг другу сообщения

с чердака.

Например, мозг спрашивает:

«Есть ли у тебя клавиатура? Центры тревожной сигнализации?

Шестьсот миллионов ячеек памяти?

Как чувствуешь ты себя в своей черепной коробке, мозг?»

Иногда он пытается шутить:

«Что там у тебя слышно?

Что там видно?

Чем угощаешься, чем у тебя пахнет?»

(Понимает ведь, что шестое чувство –

самое важное из его чувств).

Но друг его нервничает:

«Я прошу тебя, мозг, не морочь мне голову!»

Со временем он действительно становится ему другом,

и вот уже обсуждает с ним вопросы глубоко личные:

«Послушай-ка, а ты умеешь забывать?»


 No.37640

>>37639

7.

Из числа его страхов: он до сих пор исписан

египетскими иероглифами.

Он – извилистый мозг мертвого фараона.

И фараон еще не готов:

прежде чем превратить его в мумию,

бальзамировщик прокалывает ему ноздри

и через них высасывает

холодный мозг.

8.

И было: на полпути к смерти, с жалостью

к жизни, пройденной до половины,

заблудился я в чаще артерий, в темном лесу.

В чаще артерий – между самим собой и моим судом,

и хлынула вдруг, и пробила себе дорогу

кровь, рабыня моя, госпожа моя…

Зачем говорил я это? Кому? Нет, нет,

я совсем не об этом хотел рассказать…

Алло! Кто там? Кто слушает? Алло!

9.

Внутренние сосуды головы протягиваются к передней части

основания мозга, и от них ответвляются сосуды мозговых отделов – переднего,

среднего, заднего. В коре мозга, несмотря на то, что она очень тонка (очень), концентрируется большое количество нейронов нервной системы:

у человека – приблизительно 10 миллиардов. Мозг – это орган времени. Собака,

когда у нее удаляют большой мозг, способна жить еще какое-то время,

но только – в настоящем. Прошлое собаки моментально угасает.

Будущее для собаки уже не существует.

Мозг зевает. Он смущен чрезмерностью славы.

Эти дивные буквы! Кто их придумал?

Мозг. А бумагу? Мозг.

А меня?

Но мозг уже научился защищаться

от подобных каверз.

Он подает сигнал: да будет тьма!

И в одно мгновение

пальцы закрывают

энциклопедию.


 No.37641

>>37640

10.

Чей это страх, если эти руки – мои? Мой, мой.

Чей этот острый нож и эти вены? Мои, мои.

Чья эта безумно быстрая кровь?..

11.

Он хочет быть преданным

только себе,

быть чистым и пустым,

свободным от памяти, как зеркало.

12.

Он – луна, чьи полушария

навсегда погружены во тьму.

13.

Мозг считает

секунды на пути от одной звезды к другой.

И годы – на пути от песчинки к песчинке.

И световые годы на самом длинном пути – к себе.

14.

Время покоя. Он развлекает себя

размышлениями. О том, например,

что там, в далекой туманности,

в межзвездных пространствах,

на Млечном Пути,

ждет его то, что пока остается неясным,

но твердо обещано только ему.

Завтра – ну, послезавтра, если захочет,

он скинет тюремную робу

и в тонкой скорлупке ореховой

уйдет, уплывет

и воссядет – уже как властитель –

на гроздьях неисчислимых миров.


 No.37642

>>37641

15.

Мозг обшаривает все вокруг. Он окружен.

Черепная коробка – не убежище.

В лабиринте извивается

лабиринт.

Мозг теперь огромен: серая туча,

очень тяжелая. И в глотке у этой тучи

застряла кривая молния. Ни выплюнуть, ни проглотить.

Минутку, минутку! Мозг слышит, как внутри него

что-то тикает: минутку, минутку!

Бомба?

Вот к этому он совсем не был готов.

Этого не предполагал.

Но мозг мгновенно приходит в себя

и выносит решение: я – только сон.

16.

Мозг принимает сигналы

с огромного расстояния.

Из глубины пустого пространства

доходит до него оживший шифр:

другой мир передает сообщения, без перерыва – подобно ему самому,

без сна – подобно ему самому,

без разумения…

– Сердце?

17.

Мозг удовлетворенно осматривает свои центры:

центр речи, центр лжи,

центр памяти

(семьдесят хронометров, по меньшей мере, и все – на разные годы),

особый центр боли.

Внезапно

(скажите, кто это говорит?.. кто там?..)

его ошеломляет новое известие:

есть невидимый круг,

чей центр – везде,

а окружность – нигде:

и этот центр настолько близок,

что мозг никогда

не сможет его увидеть.

18.

Теперь он предвидит будущее:

он освободится – медленно, без желания,

как бы небрежно.

Сначала

его покидает страх.

Затем он избавляется от насмешливости,

веселого настроения,

словесных игр.

После – от своих догадок.

Какое-то время он мешкает: ведь было здесь что-то

очень близкое, волнующее. Что это было?..

Потом уже и помнить не надо…

Потом

он забыт,

и он – свет.


 No.37680

File: 17ffc2c6c6586b2⋯.png (144,37 KB, 1262x684, 631:342, 0y796t12sad5.PNG)

Анончик никому не нужен.

Анончика никто не ждет.

Пока за дверью праздник,

Он в кале и отчаянии

Совсем один умрет.


 No.37681

>>37680

Это не так.

Мне нужен Анончик и я жду Анончика, плевать на их дурацкие праздники, а умирать всем придётся, в одиночку.


 No.37682

File: 2de783dd5d2633c⋯.gif (304,39 KB, 500x281, 500:281, 161436018147981.gif)


 No.37713

File: 4b7d255faea5dc2⋯.jpg (1,18 MB, 2560x1707, 2560:1707, A3.jpg)

Опять рождается песня в глубинах моей памяти,

и ветер приносит прохладу из края ночи,

где мертвенно-голубые вершины отражаются

в озерах.

Что есть мои слова?

Лес

на пути северных бурь,

горная гряда

на пути

опустошающего

огня жизни.


 No.37742

Это страшно! - все одно и то же:

Разговоры, колкости, обеды,

Зеленщик, прогулка, море, сон,

Граммофон, тоска, соседей рожи,

Почта, телеграммы про победы,

И в саду все тот же самый клен…

Из окна коричневая пашня

Грандиозной плиткой шоколада

На зеленой скатерти травы.

Где сегодняшний и где вчерашний

Дни? Кому была от них услада?

Я не знаю! Знаете ли вы?


 No.37743

File: 2f2b7f510500a4d⋯.jpg (171,65 KB, 1073x917, 1073:917, 68b6dc65502d15987193b23c68….jpg)

Душа грустна в конце концов;

Душа устала от печали,

Мечты от тщетных дум устали,

Душа грустна в конце концов…

Коснись рукой моих висков!

Твоей руки так ждет лицо!

Твоя рука - как ангел снежный!

Приди - и принеси кольцо.

Что клад на дне, - то холод нежный,

Что мне повеет на лицо!

Коснись меня рукой целебной,

Чтоб я не умер в час лучей,

Без упований, в час лучей!

Омой мне взор росой волшебной,

Мой взор, где дремлет мир скорбей!

Мой взор, где лебеди скользят,

Плывут в волнах, за рядом ряд,

И тянут шеи, изнывая;

Где сонм больных на зимний сад

Глядит, в дверях цветы срывая!

Коснись лица в заветный час!

Твоя рука - как ангел снежный!

Омой росой усталость глаз,

Траву сухую этих глаз,

Где овцы дремлют безмятежно!


 No.37744

Моя душа больна весь день,

Моя душа больна прощаньем,

Моя душа в борьбе с молчаньем,

Глаза мои встречают тень.

И под кнутом воспоминанья

Я вижу призраки охот;

Полузабытый след ведет

Собак секретного желанья.

Во глубь забывчивых лесов.

Лиловых грез несутся своры,

И стрелы желтые - укоры -

Казнят оленей лживых снов.

Увы, увы! Везде желанья,

Везде вернувшиеся сны,

И слишком синее дыханье…

…На сердце меркнет лик луны.


 No.37936

File: 50ab5a5ae079d15⋯.jpg (66,82 KB, 864x627, 288:209, CS.jpg)

В огромном городе моём - ночь.

Из дома сонного иду - прочь

И люди думают: жена, дочь,-

А я запомнила одно: ночь.

Июльский ветер мне метет - путь,

И где-то музыка в окне - чуть.

Ах, нынче ветру до зари - дуть

Сквозь стенки тонкие груди - в грудь.

Есть черный тополь, и в окне - свет,

И звон на башне, и в руке - цвет,

И шаг вот этот - никому - вслед,

И тень вот эта, а меня - нет.

Огни - как нити золотых бус,

Ночного листика во рту - вкус.

Освободите от дневных уз,

Друзья, поймите, что я вам - снюсь.


 No.37942

>>37936

Эх, тоже бы жутко хотелось подсматривать сны.


 No.37944

>>37942

Подсматривать как-то некрасиво. Вот делиться снами было бы здорово.


 No.37946

>>37944

А если я попрошу разрешения перед тем как подсмотреть, это уже не будет некрасиво?


 No.37948

File: fc81e7ab43b7722⋯.gif (656,09 KB, 800x800, 1:1, 67574573.gif)

>>37946

Я тебе заранее разрешаю проникать в свои сны, если однажды научишься.


 No.37950

Хотя у меня уже такое ощущение, что ты там.


 No.37954

>>37948

Спасибо! Но если я научусь, я все равно буду стараться просить разрешения, прежде чем войти.

>>37950

Как какой-то один из часто появляющихся, но разных персонажей?


 No.37956

>>37954

Именно.


 No.38901

File: a1f2567206bdc8f⋯.jpg (193,72 KB, 1900x1424, 475:356, 91252639.jpg)

Где-то жили параллели.

Где-то очень далеко.

И однажды надоели

Этим милым параллелям

Наши выводы. Про то, что

Никогда им не видать пересеченья.

Так гласит Великое Ученье.

- Надо же было такому случиться!

Никак с тобой нам не объединиться,-

Возмутилась одна прямая.

-Ужасно! - поддержала ее другая.

-А давай покажем всем, всем,

Как мы пересечемся насовсем!

-А как же сделать нам такое,

Ведь это дело непростое?

- Сейчас подумаем чуток.

Когда затеплит мысли огонек,

Приступим быстро к делу,-

Вот так она хотела.

Но незаметно день промчался.

Последний солнца луч скрывался

За горизонтом темно-синим.

И тогда, прямая вдруг воскликнула:

-Беда! Весь день я думала, устала,

Но мысли нить я не поймала.

Видать не суждено нам встретиться с тобой.

- А, может, лучше стать волнистою кривой,

Тогда пересекаться будем мы не редко.

- Вот это ты сказала метко.

Но уж лучше быть прямой,

Чем корявою дугой!

И к тому же, как может такое случиться,

Что прямая в дугу превратится?

- Зря мы Ученью затеяли месть.

Лучше оставить нам все так как есть.

А открытия пусть делают ученые,

Люди умные и мудреные.


 No.39580

File: 9d3ff2ff2d8b2a1⋯.jpg (160,91 KB, 1344x760, 168:95, x4v.jpg)

Наверное, постил уже. Просто очень нравится.

Умереть - так с котом нельзя.

Ибо что же кот будет делать

в пустой квартире.

Лезть на стену.

Отираться среди мебели.

Ничего как бы не изменилось,

но всё как будто подменили.

Ничего как бы не сдвинуто с места,

но всё не на месте.

И вечерами лампа уж не светит.

На лестнице слышны шаги,

но не те.

Рука, что клала рыбу на тарелку,

тоже не та, другая.

Что-то тут не начинается

в свою обычную пору.

Что-то тут не происходит

как должно.

Кто-то тут был и был,

а потом вдруг исчез,

и нет его и нет.

Обследованы все шкафы.

Облазаны все полки.

Заглянуто под ковёр.

Даже вопреки запрету

разбросаны бумаги.

Что тут ещё можно сделать.

Только спать и ждать.

Но пусть он только вернётся,

пусть только покажется.

Уж тут-то он узнает,

что так с котом нельзя.

Надо пойти в его сторону,

будто совсем не хочется,

потихонечку,

на очень обиженных лапах.

И никаких там прыжков,

мяуканий поначалу.


 No.39607

Ах какой колючий плод 

Колючий плод колючий плод 

Здесь мы водим хоровод 

В пять часов утра

Между замыслом 

И воплощением 

Между порывом 

И поступком 

Опускается Тень 

Яко Твое есть Царство 

Между концепцией 

И креацией 

Между эмоцией 

И реакцией 

Опускается Тень 

Жизнь длинная 

Между желанием 

И содроганием 

Между возможным 

И непреложным 

Между сущностью 

И частностью 

Опускается Тень 

Яко Твое есть Царство 

Яко Твое есть 

Жизнь дли 

Яко Твое есть Ца 

Так вот и кончится мир 

Так вот и кончится мир 

Так вот и кончится мир 

Только не взрывом а вздрогом


 No.39609

За первым изгибом, за первой ступенью

Я увидал в зловонной пучине,

В клубах испарений

Контур собственной тени,

Боровшейся с дьяволом в личине

Надежды, отчаянья или смятенья.

За изгибом вторым, второю ступенью

Во мраке исчезли, скорчившись, тени

И тьма обступила площадку опять,

Щербатую, скользкую, словно слюнявый рот старика

Или дряхлой акулы зубастую пасть.

За первым изгибом у третьей ступени

За оконцем, пузатым, как фиговый плод,

Широкоплечий в небесно-зеленом некто,

Как в пасторали, весну чаровал звуками флейты,

Боярышник цвел и сиял небосвод.

Вились волос каштановых пряди,

Свисали гроздья сирени…

Смятенье, звуки флейты, топтанье рассудка у

третьей ступени

Стихает, стихает… и сила, превыше надежды или смятенья,

Ведет к третьей ступени.

Я не достоин, Боже

Я не достоин, Боже

хоть слово вымолви все же


 No.39677

File: c06b990ff72e649⋯.jpg (167,81 KB, 1436x960, 359:240, 4599.jpg)

Город забытых снов

Кайгородова Светлана.

Ты живёшь в своём городе N.

Не на картах немых страниц.

За пределом чужих проблем,

За чертою земных границ.

В зазеркалье кривых зеркал, -

Между ними застрявший вагон.

Манит светом чужой вокзал,

Тянет в пропасть родной перрон.

На размытых границах дней,

Погружает в холодный плен.

Стёрты даты с календарей,

Давит город кирпичных стен.

А за окнами - яркий свет.

Неотправленных писем склеп.

Кто сказал, идеалов нет,

- Передай ему свой "Привет".

Это просто, как ночь и день.

Мелочами - судьбе в размен,

Среди кучи смешных дилемм,

Постулатов и теорем.

В переулках сокрытых снов,

В перекрёстках закрытых тем,

В междустрочьях прощальных слов,

Каждый ищет свой город N.


 No.39727

File: d58b94578e62f51⋯.jpg (184,8 KB, 1280x809, 1280:809, 6zx.jpg)

Утоли мою жажду, лесная река,

Напои меня досыта нежной водой!

Я тебя умоляю, не медли, пока

Отражается месяц в тебе молодой.

Отвечает река: — Если хочешь, испей,

Наклонись и отведай студеной воды,

Отвори водоемы лесов и степей,

Кровеносные жилы живой тишины.

Одинокая выпь затрубила вдали,

И притихла. Вокруг ни души, ни огня, —

И глубокая ночь, от небес до земли,

Раздается по швам, не вмещая меня.


 No.40180

И вечный бой.

Покой нам только снится.

И пусть ничто

не потревожит сны.

Седая ночь,

и дремлющие птицы

качаются от синей тишины.

И вечный бой.

Атаки на рассвете.

И пули,

разучившиеся петь,

кричали нам,

что есть ещё Бессмертье…

… А мы хотели просто уцелеть.

Простите нас.

Мы до конца кипели,

и мир воспринимали,

как бруствер.

Сердца рвались,

метались и храпели,

как лошади,

попав под артобстрел.

…Скажите… там…

чтоб больше не будили.

Пускай ничто

не потревожит сны.

…Что из того,

что мы не победили,

что из того,

что не вернулись мы?..


 No.41258

Одиночество 

Сделало меня добрым, 

Как того солдата, 

Что из сторожевой башни 

Машет рукой 

Снайперу за границей. 


 No.41264

File: 0e5b90cce27a832⋯.jpg (73,49 KB, 1280x735, 256:147, IMG_20190125_124522_332.jpg)


 No.41271

Загорелся в сердце огонёк

''

Загорелся в поле огонёк,

Тихой дымкой курится,

И душа волнуется,

Значит, путь далёк.

У меня с собою есть

Всё, что нужно путнику.

Взгляд да посох страннику

И благая весть.

Отошёл от дела я,

Вышел в поле чистое:

И призванье вышнее

Повлекло меня.

На просторы дальние,

Где глаза печальные

Смотрят на отчаянье

Просто, без труда.

Загорелся в сердце огонёк,

Ждал его с надеждою,

Потому и верю я,

Что мой путь далёк.


 No.41467

…………… Я….. весь день пролежал на ладони у снегопада. 

Мириады предметов были рады и передавали приветы. 

Я не чувствовал разницы между собою и ими. 

А когда и если развяжется узелок с душою, 

Я пойму, что один не в городе и не в мире, 

А в том, для чего нету слов, настолько оно большое. 


 No.41555

Полузабытая отрада,

ночной попойки благодать:

Хлебнёшь - и ничего не надо,

Хлебнёшь - и хочется опять.

И жизнь перед нетрезвым взглядом

Глубоко так обнажена,

Как эта гибкая спина

У женщины, сидящей рядом.

Я вижу тонкого хребта

Перебегающие звенья,

К ним припадаю на мгновенье -

И пудра мне пылит уста.

Смеётся легкое созданье,

А мне отрадно сочетать

Неутешительное знанье

С блаженством ничего не знать.


 No.41585

Звериный бег 

И птичий лет в родную тьму. 

Повалит снег – 

Блажен, кто спит в своем дому. 

Лишь ты, беглец, 

Бредешь в отчаянье вперед. 

Зачем, глупец, - 

Что означает твой уход? 

Ты мир искал, 

Но мир – врата в пески пустынь, 

Кто потерял 

С твое – тому тоска и стынь! 

Теперь дрожишь, 

На зимний подвиг обречен. 

Как дым бежишь – 

Все холодней небесный склон. 

Лети, птенец, 

Туда, где тигром возревешь! 

Упрячь, глупец, 

Кровь праведности в лед и ложь! 

Звериный бег 

И птичий лет в родную тьму. 

Повалит снег – 

Блажен, кто спит в своем дому.


 No.44140

File: 2287b5c03349895⋯.jpg (271,07 KB, 950x1095, 190:219, image_56100616123524198749….jpg)

Дурак болтается в петле,

И ничего ему не ясно.

Душа зажата в вязкой мгле,

А все хрипит, что жизнь - прекрасна.

Достойный смеха каламбур

Рождает зло и безучастье.

Как перепад температур,

Подвластных формуле несчастья.

Огонь дрожит в твоей руке,

И продолжает мир вращаться…

А тень висит на потолке,

И ей не нужно воплощаться.


 No.44143

>>44140

Ужас, какой страшный стих.


 No.44152

File: 5ca5422662c4342⋯.jpg (303,26 KB, 1280x960, 4:3, 987987.jpg)

Свести себя на нет,

чтоб вызвать за стеною

не тень мою, а свет,

не заслоненный мною.


 No.45214

File: c9b1dee5c73917b⋯.jpg (1,32 MB, 1920x1080, 16:9, 316376-Sepik.jpg)

Между мною одним и

Мною другим

Город в руинах лежит.

А между мною и ним

Кто-то за зеркалом спит.


 No.45879

пусто мне, пусто. сети пустые и письма пустые пришли,

дети, которых нашли, убежали обратно в капусту,

в смете нули там, где прибыли, и там, где расходы – нули,

ой, куда же мы прибыли, куда же нас завели

все ухищренья искусства, затеи безделья, зелья какие-то,

привораживающие порошки –

оказались вредны для башки.

то-то теперь посмеётся над нами цунами,

то-то теперь ураган на рога нас подымет и на смех,

зря мы незрячи, зря не стояли мы насмерть,

то-то теперь полежим как старорежимные клячи,

выклянчивая на старость чего у других осталось.


 No.45880

Одиночество - скверная вещь. Дрессура

одиночества - другое дело.

Все, что не смыло тебя, не съело,

прирастает к тебе как шкура,

служит тебе лучше любой собаки,

отзываясь на "знай свое место".

Одиночество - такое ночное тесто

для утренних пирогов отваги

быть или, проще, сносить чернуху

белого света, судьбы непруху,

оставаясь собой, одним.

Одиночество - шпалы, рельсы.

Товарняк твоей жизни с песней

летит по ним.


 No.45881

>>45879

>>45880

Мне нравится.


 No.45972

Разной мелочью позвенеть,

закурить и пойти за хлебом,

неожиданно умереть,

напитавшись глубоким небом,

или выйти в кромешной тьме,

в первобытных узорах ада,

но наверно таким, как мне,

так и надо.

Нет трагизма в моих словах –

это просто слова в конверте,

хоть на фоне играет Бах,

как играют за час до смерти.

Что я видел и что хотел,

как любил и чего боялся?

Воробей надо мной летел,

я смеялся.

Может быть, вот такой фрагмент –

это все, что оставят свыше.

Речка волнами изолент

завернет меня и запишет

в указатель отживших душ,

и я буду лежать в глубинах

в серебре, как ахейский муж,

и в рубинах.


 No.46695

Не отдавайся никакой надежде

И сожаленьям о былом не верь.

Не говори, что лучше было прежде…

Ведь, как в яйце змеином, в этом Прежде

Таилось наше страшное Теперь.

И скорлупа еще не вся отпала,

Лишь треснула немного: погляди,

Змея головку только показала,

Но и змеенышей в яйце не мало…

Без возмущенья, холодно следи:

Ползут они скользящей чередою,

Ползут, ползут за первою змеею,

Свивая туго за кольцом кольцо…

Ах, да и то, что мы зовем Землею,—

Не вся ль Земля — змеиное яйцо?


 No.46696

Склоненный к ограде стеклянной

не знает: останки ли зданий,

кусты, пустота ли глазам

его не видны. Из тумана

сгущаются клинья сиянья

и тянутся к фонарям.

Незримые вещи покорны

тому, кто тоскует по ним,

тумана оконною гранью

в кресте переплета храним.

Их облика скрытые корни

туда протянулись, где рано

раздавшийся стон заглушен,

к зарытому в воздух покою,

который и им все родней.

Но тает тайник и с собою

тот клад, что в нем был заключен,

уносит за ряд огней.

Найти бы, сиянию вторя,

источник и счастья и горя.

Но жизнью всегда загражден

взгляд встречный, страданье чужое —

прозрачною, прочной, своей.


 No.46697

И комната поблекла

под взглядом темноты,

которая на стекла

легла ничком, но ты

по направленью тени

пойми, откуда свет,

который на колени

твои упал и пред

тобою на колени

упал, потупив взгляд,

раскаявшись в измене

тебе, родной закат

забыв, тебе доверясь

и липы осветив

как траурные перья

не видящих пути

коней, что вереницей

ступают под землей,

которым только снится

закат, а нам с тобой

сияющий из окон

все виден он, пока

им освещен твой локон

или моя рука,

но к брошенной отчизне

мы не вернемся впредь,

по направленью жизни

поняв, откуда смерть.


 No.47811

В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре,

чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе,

Младенец родился в пещере, чтоб мир спасти;

мело, как только в пустыне может зимой мести.

Ему все казалось огромным; грудь матери, желтый пар

из воловьих ноздрей, волхвы — Бальтазар, Каспар,

Мельхиор; их подарки, втащенные сюда.

Он был всего лишь точкой. И точкой была звезда.

Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака,

на лежащего в яслях ребенка издалека,

из глубины Вселенной, с другого ее конца,

звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца.


 No.47919

Пропорот бок, и залив глубок.

Никто не виновен: наш лоцман – Бог.

И только Ему мы должны внимать.

А воля к спасенью – смиренья мать.

И вот я грустный вчиняю иск

тебе, преподобный отец Франциск:

узрев пробоину, как автомат,

я тотчас решил, что сие – стигмат.

Но, можно сказать, начался прилив,

и тут раскрылся простой секрет:

то, что годится в краю олив,

на севере дальнем приносит вред.

И, право, не нужен сверхзоркий Цейс.

Я вижу, что я проиграл процесс

гораздо стремительней, чем иной

язычник, желающий спать с женой.

Вода, как я вижу, уже по грудь,

и я отплываю в последний путь.

И, так как не станет никто провожать,

хотелось бы несколько рук пожать.

Доктор Фрейд, покидаю Вас,

сумевшего (где-то вне нас) на глаз

над речкой души перекинуть мост,

соединяющий пах и мозг.

Адье, утверждавший "терять, ей-ей,

нечего, кроме своих цепей".

И совести, если на то пошло.

Правда твоя, старина Шарло.

Еще обладатель брады густой,

Ваше сиятельство, граф Толстой,

любитель касаться ногой травы,

я Вас покидаю. И Вы правы.

Прощайте, Альберт Эйнштейн, мудрец.

Ваш не успев осмотреть дворец,

в Вашей державе слагаю скит:

Время – волна, а Пространство – кит.

Природа сама и ее щедрот

сыщики: Ньютон, Бойль-Мариотт,

Кеплер, поднявший свой лик к Луне, –

вы, полагаю, приснились мне.

Мендель в банке и Дарвин с костьми

макак, отношенья мои с людьми,

их возраженья, зима, весна,

август и май – персонажи сна.

Снился мне холод и снился жар;

снился квадрат мне и снился шар,

щебет синицы и шелест трав.

И снилось мне часто, что я неправ.

Снился мне мрак и на волнах блик.

Собственный часто мне снился лик.

Снилось мне также, что лошадь ржет.

Но смерть – это зеркало, что не лжет.

Когда я умру, а сказать точней,

когда я проснусь, и когда скучней

на первых порах мне придется там,

должно быть, виденья, я вам воздам.

А впрочем, даже такая речь

признак того, что хочу сберечь

тени того, что еще люблю.

Признак того, что я крепко сплю.

Итак, возвращая язык и взгляд

к барашкам на семьдесят строк назад,

чтоб как-то их с пастухом связать;

вернувшись на палубу, так сказать,

я вижу, собственно, только нос

и снег, что Ундине уста занес

и снежный бюст превратил в сугроб.

Сечас мы исчезнем, плавучий гроб.

И вот, отправляясь навек на дно,

хотелось бы твердо мне знать одно,

поскольку я не вернусь домой:

куда указуешь ты, вектор мой?


 No.47985

File: 58d3bf807ae21a0⋯.png (69,26 KB, 411x380, 411:380, -000.png)

человек весёлый Франц

сохранял протуберанц

от начала до конца

не спускался он с крыльца

мерял звёзды звал цветы

думал он что я есть ты

вечно время измеряя

вечно песни повторяя

он и умер и погиб

как двустволка и полип

он пугаясь видел юбку

фантазируя во сне

и садясь в большую шлюпку

плыл к задумчивой сосне

где жуков ходили роты

совершали повороты

показав богам усы

говорили мы часы

боги выли невпопад

и валились в водопад

там в развесистой траве

созидался муравей

и светляк недобрый царь

зажигал большой фонарь

молча молнии сверкали

звери фыркали в тоске

и медлительно рычали

волны лёжа на песке

где же? где всё это было

где вращалась эта местность

солнце скажет: я забыло

опускаясь в неизвестность

только видно нам у Франца

появляется из ранца

человеческий ровесник

и психолог божества

объявляет нам кудесник

вмиг начало торжества

звёзды праздные толпятся

люди скучные дымятся

мысли бегают отдельно

всё печально и бесцельно

Боже что за торжество

прямо смерти рождество

по заливам ходят куры

в зале прыгают амуры

а железный паровоз

созерцает весь навоз

Франц проснулся сон зловещий

для чего здесь эти вещи?

тут как пальма стал слуга

сзади вечности луга

невысокий как тростник

спит на стуле воротник

керосиновая ветвь

озаряет полумрак

ты кудесник мне ответь

сон ли это? я дурак

но однако где кудесник

где психолог божества

он во сне считает песни

осыпаясь как листва

он сюда придти не может

где реальный мир стоит

он спокойно тени множит

и на небе не блестит

дайте турки мне карету

Франц весёлый возгласил

дайте Обера ракету

лошадиных дайте сил

я поеду по вселенной

на прекрасной этой конке

я земли военнопленный

со звездой устрою гонки

с потолка взгляну на мох

я синица я … … …

между тем из острой ночи

из пучины злого сна

появляется веночек

и ветвистая коса

ты сердитая змея

смерть бездетная моя

здрасте скажет Франц в тоске

в каждом вашем волоске

больше мысли чем в горшке

больше сна чем в порошке

вы достаньте вашу шашку

и разрежьте мне рубашку

а потом разрежьте кожу

и меня приклейте к ложу

всё равно жива наука

я хрипя проговорю

и себе на смену внука

в виде лампы сотворю

будет внук стоять сиять

сочинения писать

смерть сказала ты цветок

и сбежала на восток

одинок остался Франц

созерцать протуберанц

мерить звёзды звать цветы

составляя я и ты

лёжа в полной тишине

на небесной высоте


 No.48189

File: 7cf207ed3b1d7bf⋯.jpg (326,11 KB, 1024x1024, 1:1, 4534534666.jpg)

Дни удлиняются. Ночи

становятся всё короче.

Нужда в языке свечи

на глазах убывает,

всё быстрей остывают

на заре кирпичи.

И от снега до боли

дни бескрайней, чем поле

без межи. И уже

ни к высокому слогу,

ни к пространству, ни к Богу

не прибиться душе.

И не видит предела

своим движениям тело.

Только изгородь сна

делит эти угодья

ради их плодородья.

Так приходит весна.


 No.48190

я так устала

от городов, в которых я не бывала,

от закатов цвета артериальной крови,

от фрейдистов,

ницшеанства,

вегетарианства,

от террористов,

от юмористов,

пародистов,

нигилистов,

от книг, пахнущих пылью и мировой скорбью,

фильмов с размытым сюжетом,

от горького шоколада с миндалем,

от ароматизированной туалетной бумаги

и холодных говяжьих сердец на рынках,

от врачей, запаха больниц и хлорки,

от ёлок и шиповника,

от цветов на подоконнике,

от зеленого чая, диет,

анорексичных красавиц,

от запаха скошеной травы,

пожаров и барбекю,

от счастливых детей и несчастных подростков,

от голодающих в Африке,

от наркоманов,

от белков, жиров и углеводов,

от самолетов и стюардесс,

проституток и принцесс,

от звонков в двери, от несказаных слов,

ненаписаных писем,

от стихов Бродского и Пастернака,

от ясных символов и знаков,

от наказаний и похвал,

от бездонных глаз цвета января,

от тебя,

от себя,

от себя…


 No.48236

Земля сама себя глотает

И, тычась в небо головой,

Провалы памяти латает

То человеком, то травой.

Трава - под конскою подковой,

Душа - в коробке костяной,

И только слово, только слово

В степи маячит под луной.

Почиет степь, как неживая,

И на курганах валуны

Лежат - цари сторожевые,

Опившись оловом луны.

Последним умирает слово.

Но небо движется, пока

Сверло воды проходит снова

Сквозь жесткий щит материка.

Дохнет репейника ресница,

Сверкнет кузнечика седло,

Как радугу, степная птица

Расчешет сонное крыло,

И в сизом молоке по плечи

Из рая выйдет в степь Адам

И дар прямой разумной речи

Вернет и птицам и камням.

Любовный бред самосознанья

Вдохнет, как душу, в корни трав,

Трепещущие их названья

Еще во сне пересоздав.


 No.48242

>>48190

Это ты сам написал? Весьма годно получилось.


 No.48416

File: fc2a9164c10c733⋯.jpg (38,41 KB, 604x426, 302:213, MI7.jpg)

кто?

-то

и всё.

окна дрожат.

во сне

мальчик

рыдает.

юная дева

состоит:

из железа,

дерева,

стекла.

из звона,

скрипа,

и огня.

из хруста

дыма,

жидкости

по венам,

их беззвучности.

и думает,

что думает,

думаю.


 No.48418

File: f4d019f9575e271⋯.jpg (127,21 KB, 967x603, 967:603, 2X.jpg)

Непокорен всяк тот, кто серьезно влюблен,

Не смиренен тот взгляд, что к Звезде устремлен.

И Звезду унижает пред Ней униженье -

Мне как женщине этот известен закон.


 No.48420

Хотите немного японской поэзии?


 No.48421

>>48420

Вот так, склонившись

Над низким столиком с книгой,

Изойду любовью

И время до самой смерти

Скоротаю.


 No.48422

>>48420

В единый день

Сердце мое,

Мирскую познавшее горечь,

Просквозили – весенний ветр

И осенний – разом.


 No.48423

>>48421

Звездочка на весеннем небе над мириадами жёлтых огней города.

голубоватым,

как говорят холодным,

мерцает светом

так отчего ж ищу я

в звезде далёкой утешенье?..


 No.48424

>>48420

Беззаботно-бездумно

Кружатся в воздухе бабочки,

А скряга сидит один.


 No.48425

>>48420

«Так, значит,

Вам не хочется жить?»-

Строго спросил меня доктор.

И сердце мое

Промолчало в ответ.


 No.48426

>>48420

Как в былые дни

Называла любовью

Все горести мира,

Так нынче все радости

Смертью зову.


 No.48427

>>48420

Только здесь и сейчас,

оглянувшись на все, что свершила,

понимаю - слепцу

исступлённая страсть подобна,

и не страшен ей мрак кромешный!


 No.49197

Человек сквозь окно вагона

Видит мир, как ребенок. В солнечном свете

Все, что вижу, определенно,

Безопасно. Но вечерами,

Когда темнеет в оконной раме,

Тень неуверенности — над вещами.

Однажды в сумерках монотонно

Дождь шумел. Я возмечтал простудиться

И простудился. Залез с ногами

Под одеяло. Давила меня

Тоска уходящего зимнего дня.

Я видел совсем простые предметы —

Стулья, столы — они были азбучны,

Но за окном разглядел я азбучные предметы мира

И понял, что мир,

В котором все кажется определенным,—

Это лишь тусклая маска странного мира,

Позади всего, что мы видим, есть ВСЕ.

Это невероятно.

Человек думает: под маской бытия

Свободная радость и свободная

Печаль (несвободная печаль — насильственная радость)

Движутся беспрестанно. Он глядит из вагона

И видит нечто за чертой бытия —

Во всем, во всем — в деревушках бегущих,

В промелькнувшей женщине, в зелени склона,

В человеке, говорящем жене «до свиданья»,

В тропинке через лес, полный жизнями, и в неуклонно

Летящем поезде — он постоянен

И не останавливается. Как чувство.

Это как произведение искусства,

Это единственно и неизменно:

За всем, что мы видим, всегда и везде —

Жизнь непонятная и нежеланная.


 No.49507

File: ff27c0ffde6d619⋯.gif (10,96 MB, 1000x562, 500:281, e1cb1056828799.59c52711519….gif)

Шуршащая

по струне шершавого

прикосновения улица, косность которого

разворачивается флагами накипи, каплями

крыс, подрагивающих в комке ожидания, знаменами жира -

ленный шелк, лунного затмения ноготь -

словно выводы, следующие один другому,

когда фигурки зверей преданных и обожженных

танцуют на полюсах полых выстрелов, уходя

коридорами антисептического свечения.

Так ощущаешь телом

вина завязь, лозы озноб, кварцевое излучение железа,

хлеба поры, запертые на замок бессмертия. Об этом

в рукописях одиночеств, испещренных бормотанием руки,

исполненных крапивным рокотом, как толпа, которая

вдруг назад подалась, прогибая панцирный щит скал,

как если бы ослепительно-белым пред ней

разомкнут в черту стал овал.

Итак, все, что сокрыто - реально.

Шуршащая,

как чешуя шершавой струны - но мы провели сотни лет

в изучении переползания дрожи по рядам Фибоначчи -

в протоке стремительном трения

между указательным пальцем страны, пойманной

в западню ностальгии,

дым чей неслыханно чист,

сродни помыслам неопознанных

ферментами гласных прохожих,

о большим пальце. Пробуй же, пробуй,

край пифагорейства поет, как стакан под смоченным пальцем.

Да, я бесспорно ощущаю своим языком дерн слюны твоей,

нити волокнистые слов, архитектуру рта твоего,

пустоты речи и ночь, прибавление ночи, но дальше

немо читаю по слогам твоего позвоночника.

Интуиция являет волновую природу.

Но портреты, подобия, образы… снова портреты, сыпь,

аллергия, иероглиф, глядящий в себя, как в колодец.

Разве забыл? -

реализм,

фотографии,

узнающие ясновиденья гильотину во вспышке затвора,

во вспышке гнезда, в изотопии затылка. Никаких сравнений

с телесным. Этот край поет под стопой.

И сновидения стен.

Все, что реально, сокрыто в реальном.

Без чего невозможна черта. Однако портреты, подобия,

образы с разрезанными рукавами по горло в грязи,

в которой идут они достаточно долго,

разгребающие кладбища в поисках пропитания,

задумчиво стоящие над кострами,

показывающие как ни в чем ни бывало лазурные руки

идущим навстречу, на которых

сосчитан каждый порез.

Но запястья тень покрывает пернатая. Тень

каждый порез опишет слогом достойным и оставит узором

медленно тлеть сосновой бумаге или плитам стеклянным:

одиночества почерк мерцает,

словно толпа, которая - пряжа осенняя, пряжа дороги,

программы, молекул, воображения, страха, гормонов,

которая только орнамент сомнамбулических пальцев,

прянувший прочь от линии некой, обозначенной белым,

если, конечно, в срок не буду доставлены куклы убийства.

И стены, где плавают говорящие головы, перенимают

в своих сновиденья повадки диких зверей,

резиновых гномов, эмигрантов понурых

с прядями детских волос, залогом живущих в карманах.

И пастухов и волхвов - иные

из глины и достались нам по наследству,

тепло сохраняя ладоней, тающих в утренних взмахах,

горящих, словно кувшины, которые с разрезанными рукавами

пылают, будто часы. И чистотела они и тимьяна,

и арматуры ржавых домов, с горизонтами

ведущих липкие переговоры,

из перекрытий бетонных и нефти,

но также из знаков как бы случайных, как заключения, -


 No.49508

File: 4b662e4e1c89dcc⋯.gif (3,58 MB, 1000x562, 500:281, 7e937e56828799.59c3cffde2d….gif)

>>49507

но это не здесь, конечно, не здесь, кто осмелится

нам возразить, закольцевавшим в гаданиях свое бормотание.

Не на той стороне и совсем не на этой, не здесь,

где сползали дождями или углем парили,

синевой испаряясь в небе огня, в котором все так же трещит

ребрами змей из бумаги, но это, бесспорно, уже на той стороне

поющей монеты, освещая китайские тени поэтов,

влага откуда поныне течет в сновидения стен,

мыслящих мысль исключеньем из мысли,

перекипанием извести

вместе с костями либо мешком серебристо-туманным

топора и значения, замысла, смысла. Здесь лучше сказать -

рыбы бег иссякающий в темнотах звучания, уходящего в степь,

к повороту каменных крыл, к вращенью тысячелетий,

смерзшихся в соты. Вертепы,

музеи и куклы в драгоценных уборах, утварь бедная речи

там вовлекается в сумерки, в размышления письма о письме,

в чтение телескопических букв сосущего нас алфавита

и гулкость зиккуратов одного измерения. Улица.

Вот о чем мы забыли! Исходящая шепотом

шуршащих подошв по шершавым покровам посеревшей смолы.

Нация.

Музеи фигурок застывших, кукол убийства, животных,

карт непонятных, письмен, фотографий. Время красиво.

Напоминает гром каруселей - помнишь рынок и лето? -

кровь в сапогах, бегущий охотник, доктор с крестом,

медная спазма тубы, но на той стороне, где-то там или здесь,

кто посмеет нам возразить? Будь осторожен -

двери, вот эти двери, именно вот эти двери,

как раз эти именно двери,

эти самые двери, молниеносные двери - они закрываются,

обними же меня, и не надо сейчас об отваге, о боли, о Боге…

Я совсем не о том.

Скорее, о каменных крыльях пустыни,

об отсутствии измерения в точке, не совсем не о том,

как когда-то, то есть, когда было нужно

говорить обо всем, я говорю, узкое тело движения,

он говорит о промысле, она о любви, унижении, жалости,

он говорит, что он, просто, мужчина, нет - человек,

что они, просто, народ, и даже не так: они - нация, просто…

которой нужно идти в великие сновидения стен. Торопись,

они говорят. Надо, чтобы стало понятно,

о чем ты нам говоришь,

когда улица левый глаз разрывает шуршащим мельканьем,

и они говорят о начале, истоках, обреченные только тому,

что уже было, что всегда уже было, что

уже были уже. Даже мать и отец в расточении силы были уже,

и о чем же тогда, когда миг обжигает… нет, входит-выходит,

мгновение деления клеток, сцепления секунд, когда желание

наступает пятой, вырывая признание. Клок,

кровоточащий незримо,

"бессмертие". Тогда

неисчислимое древо спирали взрывается по вертикали

и солнце заката его омывает,

и параллельная стае движется смерти прямая,

как улица,

хрустальный лоб детства

проламывающая молчанием


 No.49626

Я один.

Пустота отлилась в изваянье.

Это конь. Грива пепельна. Площадь буграми.

Я один.

Полый оттиск, каверна, зиянье.

Виноградная шкурка в асбестовой рани.

Тонет в капле зрачка все земное сиянье.

Запевает петух - и запев долговечней гортани_.

Я один.

Забываются, город, твои плотоядные трупы.

Глохнет гомон зевак - муравьями кишащие рты.

Мертвый цирк обмерзает, растут ледяные уступы,

капители безжизненных щек. Я озноб пустоты.

Я один.

С этим полым конем, изваянием ветра.

Вестовой моей жизни, бессильной поднять

якоря.

Я один.

Нет ни нового века, ни нового света.

Только синий мой конь и заря.


 No.50408

Я не могу и не хочу молчать о том, как мне хочется говорить с тобой просто так,

Как мне хочется быть тебе другом, или никем, но чтобы мы были хоть чуточку близки,

Хотя я даже не знаю, кто ты, кто это читает, кому от этого не все равно, и кто это поймёт.

И как часто, неважно, влюблена ли я, есть ли рядом со мной моя семья или близкие,

Я тоскую по другому.

Я как будто всегда тоскую по кому-то другому,

Но по кому?


 No.50421

>>50408

Может он и сам не знает, кто он.


 No.50423

>>50421

Скорее всего, у него нет пока самосознания для этого.


 No.50425

>>50423

Это да.


 No.50452

Иссяк родник журчащий и высохли все реки

Здесь жёлтые пески барханов останутся навеки.

Пустыни знойный ветер споёт свою элегию

Любви давно прошедшей, похожей на комедию.

И может быть, в других мирах, минуя вех тысячелетья

Роса падёт на нежный бархат весеннего соцветья,

Тоска уйдёт и горести все тоже, забудется всё сном

Безмолвным сном, в котором ты тоскуешь по другому.


 No.50636

Язык.

Самое главное.

Ключевой вопрос.

Сейчас мне очень стыдно за то, что в детстве я отказался учить латышский.

Это был выбор самоидентификации.

Бунтарской.

Но очень глупой.

Тогда я не понимал того, что я теряю.

Мне было трудно учить языки.

Даже на русском я говорю как аутист.

Быстро, странно, произнося слова так, как они пишутся.

В случае с другими языками это лишь ухудшается.

Возможно, эта неспособность и вызвала у меня внимание к вопросам языка.

У меня никогда не было родины.

Не было места, которое я мог бы назвать своим.

Всё, что у меня было - язык.

Слово «русскоязычный» на удивление точно описывает меня.

Старый циник Чоран был прав, когда сказал: «Человек живет не в стране, он

живет внутри языка. Родина — это язык и ничего больше».

Живя в обществе, расколотом по языковому признаку, я полностью принял одну

из сторон.

Был активистом в борьбе за русский язык и русские школы.

Хотя один раз, в статье, всё же проговорился.

Процитировал поразившую меня до глубины души мысль Берроуза про язык

как вирус.

Язык как форма жизни, паразитирующая на своих носителях.

Трансформирующаяся и трансформирующая.

Затем был Витгенштейн, в котором я сразу нашёл родственную душу.

Возможно, дело в том, что он явно был в аутическом спектре.

Сперва был, конечно, фильм Джармена.

Потом я начал искать его тексты.

Характерная черта метафизического вопроса состоит в том, что мы

выражаем неясность, касающуюся грамматики слов в форме научного вопроса.

Холодный, рациональный анализ «Логико-Философского Трактата»

показался отрезвляющим душем.

Арто, невероятно болезненно ощущавший неточность языка как инструмента.

Невозможность передать мысли такими, какими они ощущаются.

Увидевший то же, что видел Витгенштейн, но сделавший из этого другие

выводы.

Хлебников, балансировавший в своих прозрениях между гениальностью и

безумием.

Липавский, самый незаметный из ОБЕРИУ.

Единственный из них, погибший на фронте, а не замученный бессмысленно.

Несостоявшийся русский Витгенштейн, от которого чудом сохранилась тетрадь

с размышлениями о страхе, языке и времени.

После прочтения его текстов мне захотелось снять о нём фильм.

Сцены из «Разговоров» и «Снов» разыгрываются на чёрном фоне.

Они прерываются длинными периодами с чёрным экраном.

На фоне которых читаются фрагменты из его незавершённых работ.

Фридрих Юнгер.

Незаметный, но гениальный брат Эрнста.

Маршалл Маклюэн.

Подсказавший мне разницу между дописьменным и письменным

человечеством.

Убедивший меня в том, что алфавит является медиумом, формирующим в

раннем детстве то, как мы видим.

То, как мы мыслим.

Каждый из перечисленных показал мне разные дороги к одной теме.

Языку.

Эмиграция оказалась идеальным практическим примером.

Моя отстранённость от социума резко обострилась.

Что естественно в ситуации, когда твой языковой запас падает до уровня

дошкольника.

Показав, в итоге, сам механизм работы языка.

Вызвав глубокое восхищение этой древней, безликой силой.

Которая говорит нами, когда мы говорим ей.


 No.50637

Всю жизнь ищу.

И был вечер, и было утро

И, и, и…

Почему на И –

все самые главные имена

из вечной книги?

Когда я нахожу что-то,

«О» - говорю,

Ощущаю – вот ОНО,

вот – ОНА, вот - ОН.

Но О не стоит,

оно круглое, катится,

скатывается, пропадает,

И опять это И.

Одни говорят, что И –

это ИГО,

и надо остановиться,

выдохнуть: «ОМ».

Другие думают, что О – это овод,

зато И есть игра бесконечности.

Так кажется детям,

еще не знающим смерти,

так думают ученые,

в поисках истины забывающие о смерти.

Ибис летит к своему Осирису.

«О!» - говорят туристы,

созерцая каменное безмолвие.

Еще я думаю про А –

не потому что с А

Начинается АМЕН, АЛЛАХ,АЛЛИЛУЙЯ,

АЗИЯ,

а потому что…

Ну потому что именно так:

А – то же, что «но».

Еще можно было бы писать вместо А

«Не а» или «не но»,

«Не то, а это»,

«Не то, но это».

Опять же поиск, выбор, отпор - все то же:

Ищи!

А – первый звук ребенка

и последний – умирающего.


 No.50638

>>50637

Еще я думаю про Е –

не оттого, что с нее начинается название Книги книг,

и не потому, что есть глагол на Е,

отсутствующий в словаре,

А затем, что с Е начинается «еще».

«Еще» - говорит ребенок,

«Еще» - говорит голодный,

«Еще» - говорит она,

«Еще» - говорит Оно,

То Оно, которое нудит меня искать,

ибо все, что было, еще не совсем то,

или совсем не то…

Еще я думаю про У –

не из-за того, что я такой УМНЫЙ

и знаю, что наконец УМРУ,

а потому что У – это «около», «возле», «рядом»,

У – это почти что «то», «около того»,

может быть, не совсем то,

а может быть, и совсем то – кто знает?

Ищу. И снова думаю про И,

только И краткое: Й.

Й – не приказ: «давай», «наступай», «убегай»,

а тайное Й, невидимое на бумаге,

превращающее первый и последний крик «А!» - в «Я».

Крик восхищения - в сквернословие,

О – в матерное Ё,

крик боли: «У!» - в ласковое, но насмешливое «Ю».

Ю – на краЮ,

Ю, Ю – это то, что я делаЮ,

ощущаЮ сейчас или сделаЮ завтра,

Ю – это «ты» на другом языке,

а на моем – это круг с костылем или посохом,

чтобы круглое Ю не скатилось,

как А или Б, сидевшие на трубе…


 No.50639

File: 004dc2f456d3be9⋯.png (84,61 KB, 500x699, 500:699, 765745687.png)

В теории, жизнь отшельника и аскета

в моей двухэтажной хижине под горой –

вершина стремлений. Вечный покой и лето,

колибри на гнёздах, весь королевский рой.

Рождаешься каждый вечер в листве капустной,

бежишь от себя, возвращаешься с полпути

и варишь куриный суп с овощами, вкусный,

как голос любимой женщины. Ну, почти.

Последний патрон в обойме – красив и холост.

Под первое солнце, небрежен и нарочит,

ныряешь в постель. И чувствуешь дикий холод,

который уже ни выжить, ни приручить.


 No.50640

Закрывая сезон разговоров за чаем,

за портвейном, за чачей, всё одно – разговоров,

диалогов, полемик, бесед, замечаешь,

что наука не впрок, что зло и печально

снова рыл огород, беззастенчив, как боров,

переживший сородичей, знающий точно,

что спасения нет и что даже не брезжит

воскрешенье, и близится праздник лубочный,

и родится один, а другого зарежут

и съедят, покрестившись, впрок заготовят

колбасы и копчёностей, дико напьются,

будут жён колотить и бакланить пустое;

девки воском закапают тёмное блюдце

и такое увидят, что, Господи Боже,

визгу будет до света…

Ударься о стену,

обернись муравьём или гадом, но всё же

встанет рядом такой же, назначивший цену

за тебя, за деянья твои – в наказанье,

в поощренье – едино; затихни и следуй

тощей нитью в узоре чужого вязанья

бесконечно. Молчи. Улыбайся соседу.

Отправляйся на площадь, пытайся молиться,

запрокинувшись ликом к бесцветному небу,

и в толпе со следами вырожденья на лицах

отражайся другим, не поддавшимся гневу,

не подавшимся в судьи, чьи дрожащие плечи

увядают под чёрными листьями мантий

и хрустят убеждённо, что было бы легче

осуждать под вино и свинину в томате,

непременно.

Но полно.

Сезон закрывая,

уходи по кривой к своему захолустью,

где сбываются сны, и ржавеют трамваи,

и блуждает река, потерявшая устье.


 No.50641

File: 4fc5b3ee154d956⋯.png (244,21 KB, 1280x1536, 5:6, 4565664353.png)

Я - никто.

Я никогда никем не буду.

И захотеть стать кем-нибудь я не могу.

Но мечты всего мира заключены во мне.

Окна квартиры моей,

Квартиры одного из миллионов тех, кто бродит

по свету и не ведает, кто он такой

(Ну, а если бы даже и знал, что узнал бы?),

Выходят в таинственность улицы, по которой

беспрестанно снуют люди,

На улицу, которую разом не постичь, как ни старайся,

На улицу, до невозможности реальную,

до таинственности определенную,

Где под оболочкой камней и людей скрыта загадка,

Где смерть покрывает плесенью стены, а виски -

сединой,

Где Судьба громыхает телегой Всего по дороге

в Ничто.

Я повержен сегодня, как будто мне правда открылась.

Я безгрешен и ясен, как будто готовлюсь ко смерти,

И разорваны узы родства с окружающим,

И как будто в прощальный миг замелькали вагонами

поезда

Этот дом и вся улица,

И гудок отправления отозвался в моей голове,

И дрогнули нервы, и лязгнули кости.

Я разделен сегодня меж непреложностью

Лавки табачной на той стороне - она существует

снаружи -

И ощущением - все это мнимость - оно существует

внутри.

Неудача во всем.

Я решенья не принял, и Все обернется Ничем.

Как учили меня,

Я вылез из окна с задов дома

И в поле пошел, и намеренья были велики.

Ну, а в поле - трава да цветы да деревья вдали,

Попадутся же люди - такие ж они, как везде.

Возвращаюсь. Уселся на стул. Ну-с, о чем же

подумать?

Как могу я узнать, чем я буду, когда неизвестно,

что есть?

Тем, что думаю я? Но я думал стать тем-то и тем-то!

Но на свете есть столько людей, размышляющих

так же,

И поверить мне трудно, что столько на свете людей.

Гений? В эту минуту

В сотне тысяч голов зародится в мечтании гений

не хуже,

А в историю не войдет - верней всего! - ни один.

От грядущих триумфов останется кучка дерьма.

Нет, в себя я не верю.

В каждом сумасшедшем доме есть безумцы,

наделенные уверенностью,

А я, ни в чем не уверенный, я истинней их или нет?

Нет, не только во мне…

В скольких мансардах или не мансардах

Сидят в этот час самозваные гении?

Сколько высоких, чистых, светлых устремлений -

Да, высоких, и чистых, и светлых -

И, быть может, вполне осуществимых,

Никогда не увидят дневного света,

не достигнут слуха людей?

Мир - для тех, кто родился его покорить,

А не для тех, кто мечтает об этом, хоть и

с полным правом.

Я вымечтал больше, чем Наполеон завоевал.

Я прижал к груди род людской крепче, чем Христос,

Я разработал доктрины, которые Канту не снились.

Но я есмь и останусь, наверно всегда, человеком

с мансарды,

Хоть живу и не там.

Я останусь навеки "не родившимся для этого",

Я останусь навеки "тем, кто имел основания…",

Я останусь навеки тем, кто ждет,

что ему распахнется

калитка в стене, изначально лишенной калитки,

Тем, кто, в курятнике сидя, гимн Бесконечности пел,

Тем, кто Господа глас услыхал в глубоком колодце.

Верить в себя? Нет. И в ничто другое.

И на воспаленную мою голову обрушивает Природа

Свое солнце, свой дождь, ветер,

ерошащий мне волосы,

И все прочее, что придет или должно прийти,

а может и не прийти.

Сердечники, рабы далеких звезд,

Мы завоюем мир, не встав с постели,

Потом проснемся - как он тускл и мрачен,

Потом мы встанем - мир уже чужой,

Из дома выйдем - мир окажется Землею,

а к ней в придачу -

Галактика, и Млечный Путь, и Бесконечность.

(Ешь шоколадки, девочка,

Ешь шоколадки!

В них заключена вся мудрость мира,

Кондитерская наставляет лучше, чем все религии.

Ешь, маленькая, грязная девчонка!

О, если б я мог так самозабвенно, так истинно,

как ты, жевать конфеты,

Но, золотистую фольгу сдирая, я мыслю

И шоколад роняю наземь, как выронил когда-то

жизнь свою.)

А что останется от горечи сознанья, что я никем

не буду? -

Стремительная скоропись стихов,

Парадный вход, ведущий в Бесконечность.

Но я, по крайней мере, посвящаю бесслезное

презренье самому себе,

И я, по крайней мере, благороден хотя бы в том

движении, которым

Швыряю ветошь самого себя в бесстрастное течение

событий

И без сорочки дома остаюсь.

А ты утешительница!

Тебя нет и поэтому ты утешаешь,

То ли греческая богиня, задуманная

как ожившая статуя,

То ли римская патрицианка, невыносимо благородная

и несчастная,

То ли прекрасная дама трубадуров, разряженная и

изящная,

То ли маркиза восемнадцатого столетия, оголенная

и недоступная,

То ли кокотка, знаменитая во времена наших отцов,

То ли неведомое мне современное - сам не знаю,

кто ты,-

Но кто бы ты ни была, в каком бы обличье ни явилась,

если дано тебе вдохновить меня, вдохнови!


 No.50642

File: c7ba909625deefa⋯.png (277,41 KB, 918x1065, 306:355, 34536764567.png)

>>50641

Ибо сердце мое вычерпано до дна.

На манер заклинателей духов заклинаю себя самого -

И ничего не нахожу.

Подхожу к окну и с непреложной ясностью вижу

улицу,

Вижу лавки, вижу тротуары, вижу катящиеся

автомобили,

Вижу живых, покрытых одеждой существ, бегущих и

сталкивающихся,

Вижу собак - они тоже и несомненно существуют,

И все это гнетет меня, словно приговоренного

к ссылке,

И все это - как и все вообще - чужеземное.

Я пожил, я выучился, я полюбил, я даже уверовал,

Но нет такого бродяги, кому бы не позавидовал

сегодня

лишь потому, что он - это не я.

Гляжу на лохмотья, на язвы, на притворство

И думаю: должно быть, ты никогда не жил, не учился,

не любил и не верил

(Потому что вполне возможно, ничего этого не делая,

создать реальность всего этого),

И, должно быть, ты всего лишь жил-поживал,

как ящерица, у которой оторвали хвост,

А что такое хвост для тех, кто ящерицы ниже?

Я сделал из себя, чего и сам не знал,

А то, что мог бы сделать из себя, не сделал.

И выбрал домино себе не то,

В нем приняли меня совсем не за того, а я

не отрицал и потерял себя.

Когда же маску снять я попытался,

Она так крепко приросла к лицу, что долго ничего

не выходило.

Но все же я сорвал ее и, в зеркало взглянув,

Увидел постаревшее лицо.

Я пьян был и не мог надеть костюм, который раньше

мною не был сброшен.

Я маску сбросил, уснул в швейцарской,

Как безобидный пес по милости привратника.

Чтоб доказать возвышенность свою,

я допишу историю.

О музыка,- стихов моих бесполезных основа,

Вот бы найти тебя, обрести тебя,

А не стоять перед табачной лавкой,

Сознание того, что существую, швырнув себе под ноги,

как коврик,

Как коврик - о него споткнется пьяный или телок,

украденный цыганом,

Не стоящий на рынке ничего.

Но вот хозяин к двери подошел и стал у двери.

Я на него гляжу вполоборота, и затекает шея

И, может быть, еще сильней - душа, томящаяся от

непониманья.

Умрет он. Я умру.

Уйдет он от разложенных товаров, я от стихов уйду.

Настанет день, его товары сгинут, когда-нибудь

умрут мои стихи.

Потом умрет и улица, где помещалась лавка,

Умрет язык, на котором написаны стихи.

Умрет, вращенье оборвав, планета, где все это

происходило,

А где-нибудь в галактиках иных подобное человеку

существо

По-прежнему будет создавать подобия стихов и стоять

у подобия витрины,

Одно всегда напротив другого,

Одно так же никчемно, как другое,

И невозможное так же нелепо, как действительное,

И тайна глубины так же непреложна,

как тайна поверхности,

Всегда одно или другое или ни того, ни другого.

Но вот заходит в лавку покупатель (за сигаретами?),

И на голову мне обрушивается благотворная

действительность,

И я, убежденный и очеловеченный, обретаю силы,

и привстаю,

И пытаюсь записать стихи, в которых говорю совсем

обратное.

В раздумье над листом бумаги я закуриваю

И вместе с ароматом дыма наслаждаюсь

освобождением всех мыслей.

И слежу за струйкой дыма, как за дорогой верной,

И в этот миг, как чувственник-знаток,

Смакую освобождение от всех спекуляций

И соглашаюсь с тем, что философствование есть лишь

следствие дурного настроения.

Потом, откинувшись на спинку кресла,

Опять курю.

Что ж, покурю, пока Судьба мне это позволяет.

А если бы женился я на дочери моей прачки,

Наверно, счастлив был бы.

И подымаюсь с кресла. Подхожу к окну.

Выходит человек из лавки. (В свой кошелек

пересыпая сдачу?)

Да это же Эстевес, мой знакомый. Он напрочь

метафизики лишен.

(Хозяин лавки снова у дверей.)

И тут, как будто вдохновленный свыше, Эстевес,

оборачиваясь, видит меня.

И машет мне рукою на прощанье. И я ему кричу:

"Прощай, Эстевес!"

И мироздание воссоздаю уже без идеала, без надежды,

Хозяин лавки шлет улыбку мне.


 No.50669

Ночь пришла как талая вода

Лед, растоплен пламенем ума

Ночь стекает каплями слегка

Жгутиками ползая у рта

Три с нажимом уголков глаза

Смазывай ладонями с лица

Глубоко под кожу заползла

Как ты доберешься до гнезда?

Вошь воспоминания близка

Гниды поднимаются со дна

Их дорога как река чиста

Силой наполняются тела

Чувствуешь, шуршанье коготка?

Руки ноги тело голова

Каждый сантиметр облекла

Вязкая незрячая слюна

Слышишь, трепетанье хоботка?

Плавно раскрывается кора

И по ней усталость потекла

А обратно страха пустота

С мылом мой, ты не намоешь сна

Расчеши, не счешешь до утра

Всех ты не раздавишь никогда

Вошь поймет, когда она сыта

Талая вода уйдет сама

И придет весною колеса

Боль перерождения спасла

Кладку новых гнид внутри тебя.


 No.50733

File: 23b0d776bca3e3d⋯.jpg (407,58 KB, 1016x736, 127:92, dY.jpg)

Заря рассвета — лишь тупик во тьме

Тупик и солнце в череде дождливой

И встреча лишь тупик

В спасительной цепочке отдалений

Мой принц

Открой глаза

Это не сон

Нас разделяет это всё

Есть вдохновение, но лучше ремесло

Есть понимание, но лучше дать названье

Есть Бог, но лучше очередь к прилавку

Никто не ждет — и я не буду ждать

Я принимаю правила игры

От нас закрыты неизвестные миры

Засов на дверь мы смастерили сами

Что смерть? Что тайна нам? Что красота?

Мы неизбывны в нашем постоянстве

Лишь только кризисы и смены

Разрушат хоть немного стену

Мы снова тащим кирпичи

За пазухой. И вот уж нет дыры

Со дна не выплыть мне, не бросить кирпича

Я принимаю правила игры

Мой принц

Открой глаза

Это не сон

Никто не ждет — и ты меня не жди

Мы все одной башкой

Долбимся в стену тупика потехи

Вне времени и вне пространства

Мы неизбывны в нашем постоянстве

И можем лишь закрыть глаза

Закрой, мой принц.


 No.51697

Я глянул в зеркало с утра

И судрога пронзила сердце:

Ужели эта красота

Весь мир спасет меня посредством

И страшно стало


 No.51698

Садится солнце за холмы

Так думаю и я

Уйду-исчезну и меня

Растений смутные умы

Неспешно станут вспоминать:

Ведь вроде тут вот кто-то, блядь

Был

Только что


 No.51700

Американцы в космос запустили

Сверхновый свой космический корабль

Чтобы оттуда, уже с места Бога

Нас изничтожить лазером — во бля!

Ну хорошо там шашкой иль в упор

Из-под земли, из-под воды, из танка

Но с космоса, где только Бог и звезды!

Ну просто ничего святого нет! —

Во, бля!


 No.51701

Зверь сидит и горько плачет

Кармы над неразберицей —

В следущем рожденьи, значит

Предстоит ему родиться

Человеком полуголым

И с душою поразимой

Прожигаемой глаголом

Совестью невобразимой —

Страшно!


 No.51702

А много ли мне в жизни надо?

Уже и слова не скажу

Как лейбницевская монада

Лечу и что-то там жужжу

Какой-нибудь другой монаде

Она ж в ответ мне: Бога ради

Не жужжи


 No.51703

Птицы весело поют

В небе поднебесном

А и следом разный люд

Распевает песни

Жизнь идет. А ведь вчера

Думалось: Кончаемся!

Конец света! Все! Ура!

Как мы ошибаемся

Однако


 No.51704

Веник сломан, не фурычит

Нечем пол мне подметать

А уж как, едрена мать

Как бывало подметал я

Там, бывало, подмету —

Все светло кругом, я ныне

Сломано все, не фурычит

Жить не хочется


 No.51705

Забаваные стишки.


 No.51785

File: 62ddaa3d43feb88⋯.jpg (41,79 KB, 800x600, 4:3, 1554097474.jpg)

Я ночью проснулся от страха.

Ко мне прилипла рубаха.

Меня обуяло чувство полнейшего краха.

Мне показалось, что я всеми брошен и ненавидим.

Что я в точке, откуда никем не виден.

Что я похоронен. Что сам Бог на меня в обиде.

Я подумал, что делал только ошибки.

Что я подобен проглоченной рыбиной рыбке.

Что у Солнца не осталось для меня ни одной улыбки.

Я всегда любил Рембо, и вот меня постигло то же:

Я больше не могу мять траву — меня чёрная яма гложет.

И в этом мраке нет ни одного лица — только хари и рожи.

Я всегда любил Арто, и со мной та же беда приключилась:

Древняя Радость от меня отступилась.

Древняя Сладость со мной разлучилась.

Что увидел Краван, когда тонул в мексиканских водах?

Что испытывал Блейк, проведя годы в невзгодах?

Каково было Ницше, когда от него скрылись Смысл и Природа?

Я лежал на постели, и червяки меня ели.

Сверчки же отвернулись и больше не пели —

Только какие-то турбины вдали гудели.

Весь мир превратился в большую машину

И месит меня, как первичную глину.

Зачем я вечно подставляю медному удоду спину?

Мои руки бессильны, словно реснички!

Мои ноги худенькие, как спички!

А ещё эти видения, ставшие ночною привычкой:

Вот мой бедный отец, потерявший свой скудный разум,

Отравленный воздухом Израиля, как ипрским газом,

Склонившийся в приступе рвоты над больничным тазом…

А вот Анатолий Осмоловский — жирный, потерявший совесть,

Выковыривающий из зубов гнилую левацкую повесть

И вешающий её на уши молодым недоноскам как новость.

А вот издатель Кудрявцев — тщеславный и хамский по пьяни,

На которого я выплеснул пиво в турецком кафешантане.

Он издал Введенского, а сам полон какой-то утробной дряни.

Зачем мне являются все эти Гоги?

Почему всегда капкан на дороге?

И я аккуратненько вставляю туда свои нищие ноги.

Ох, проклятые сны, ну дайте же мне передышку!

А ты, Сатана, зачем ты меня вставил подмышку!?

Бог, родимый, спасай, без тебя мне чугунная крышка


 No.51788

>>51785

Надеюсь это не твое фото или по крайней мере не сегодняшнее? Ты меня пугаешь, анончик.


 No.51789

File: c834c8f81f5452c⋯.jpg (19,83 KB, 351x494, 27:38, 987494.jpg)

Смерть правительству, которое не верит людям своим!

Я по этому рвотному городу бандой смрадных ментов гоним.

Некий гнусный блюститель движется и разглядывает меня.

Почему срам его подозрения не стыдится белого дня?

Потому что сгнила мотня!

Смерть правительству, которое видит хамов в людях своих!

Убирайся, хозяин, в чистилище, — чистить гной из мозгов гнилых!

А ты, раб, бери оружие и гони изврат из ворот.

Злоупотребление законами — худший в делах поворот.

Береги, бля буду, живот!

Смерть правительству, которое карает одних бедолаг!

Не бомжи и чучмеки: богатые — вот кто жизни действительный враг!

В этом городе лишь невольники, их хозяева и менты.

А свободного человека здесь не встречу ни я, ни ты.

Рычите, рты!

Ыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыы

ыыыыыыыыыыыыыыыыыыыы

ыыыыыыыыы!!!


 No.51790

Анончик?


 No.51794

Когда шел по улице я

Преградили дорогу мне,

Дубинки в руках теребя,

Непонятные люди в форме.

Попросили мои документы,

Отказался отдать им их я,

Дальше помню только моменты,

Запихнули в багажник меня.

Отвезли как можно дальше,

Пригрозили судом и тюрьмой,

Но видно было в их жалкой фальши

Желанье дубинкой говорить со мной.

Вот удары посыпались сверху,

Затем зарычал мотор,

Лежать я остался, лицом разбитым кверху,

А в ушах стоял дикий ор.

Вот так я, расстелясь,

Ощущая, как кровь бежит по морщине

Сжимал в руке - смеясь,

Чеку от бомбы в машине.


 No.51795

Пусть я не прав, но я в рассудке здравом.

Они мне нынче свой открыли мир.

Я перст увидел. Был тот перст кровавым.

Я поспешил сказать, что этот мир мне мил.

Дубинка надо мной. Куда от мира деться?

Он день и ночь со мной, и понял я тогда,

Что мясники, как мясники — умельцы.

И на вопрос: «Ты рад?» — я вяло вякнул: «Да».

Трус лучше мертвеца, а храбрым быть опасно.

И стал я это «да» твердить всему и вся.

Ведь я боялся в руки им попасться

И одобрял все то, что одобрять нельзя.

Когда народу не хватало хлеба,

А юнкер цены был удвоить рад,

Я правдолюбцам объяснял без гнева:

Хороший хлеб, хотя дороговат.

Когда с работы гнали фабриканты

Двоих из трех, я говорил тем двум:

Просите фабрикантов деликатно,

Ведь в экономике я — ни бум-бум!

Планировали войны генералы.

Их все боялись — и не от добра

Кричал я генералу с тротуара:

«Техническому гению — ура!»

Избранника, который подлой басней

На выборах голодных обольщал,

Я защищал: оратор он прекрасный,

Его беда, что много обещал…

Чиновников, которых съела плесень,

Чей сброд возил дерьмо, дерьмом разил,

И нас давил налогами, как прессом,

Я защищал, прибавки им просил.

И не расстраивал я полицейских,

Господ судейских тоже я берег,

Для рук их честных, лишь от крови мерзких,

С охотой я протягивал платок.

Суд собственность хранит, и обожаю

Наш суд кровавый, чту судейский сан,

И судей потому не обижаю,

Что сам не знаю, что скрываю сам.

Судейские, сказал я, непреклонны,

Таких нет денег и таких нет сил,

Чтоб их заставить соблюдать законы.

«Не это ль неподкупность?» — я спросил.

Вот хулиганы женщин избивают.

Но, погодите: у хулиганья

Резиновых дубинок не бывает,

Тогда — пардон — прошу прощенья я.

Полиция нас бережет от нищих

И не дает покоя беднякам.

За службу, что несет она отлично,

Последнюю рубашку ей отдам.

Теперь, когда я донага разделся,

Надеюсь, что ко мне претензий нет,

Хоть сам принадлежу к таким умельцам,

Что ложь разводят на столбцах газет,

К газетчикам. Для них кровь жертв — лишь колер.

Они твердят: убийцы не убили.

А я протягиваю свежий номер.

Читайте, говорю, учитесь стилю,

Волшебною горой почтил нас автор.

Все славно, что писал он (ради денег),

Зато (бесплатно) утаил он правду.

Я говорю; он слеп, но не мошенник.

Торговец рыбой говорит прохожим:

Вонь не от рыбы, сам он, мол, гниет.

Подлаживаюсь я к нему. Быть может,

И на меня охотников найдет.

Изъеденному люэсом уроду,

Купившему девчонку за гроши,

За то, что женщине дает работу,

С опаской руку жму, но от души.

Когда выбрасывает бедных

Врач, как рыбак — плотву, молчу.

Ведь без врача не обойтись мне,

Уж лучше не перечить мне врачу.

Пустившего конвейер инженера,

А также всех рабочих на износ,—

Хвалю. Кричу: техническая эра!

Победа духа мне мила до слез!

Учителя и розгою и палкой

Весь разум выбивают из детей,

А утешаются зарплатой жалкой,

И незачем ругать учителей.

Подростки, точно дети низкорослы,

Но старики — по речи и уму.

А почему несчастны так подростки

Отвечу я: не знаю почему.

Профессора пускаются в витийство,

Чтоб обелить заказчиков своих,

Твердят о кризисах — не об убийствах.

Такими в общем представлял я их.

Науку, что нам знанья умножает,

Но умножает горе и беду,

Как церковь чту, а церковь уважаю

За то, что умножает темноту.

Но хватит! Что ругать их преподобья?

Через войну и смерть несет их рать

Любовь к загробной жизни. С той любовью,

Конечно, проще будет помирать.

Здесь в славе бог и ростовщик сравнялись.

«А где господь?» — вопит нужда окрест.

И тычет пастор в небо жирный палец,

Я соглашаюсь: «Да, там что-то есть».

Седлоголовые Георга Гросса

Грозятся мир пустить в небытие,

Всем глотки перерезав. Их угроза

Встречает одобрение мое.

Убийцу видел я и видел жертву.

Я трусом стал, но жалость не извел.

И, видя, как убийца жертву ищет

Кричал: «Я одобряю произвол!»

Как дюжи эти мясники и ражи.

Они идут — им только волю дай!

Хочу им крикнуть: стойте! Но на страже

Мой страх, и вдруг я восклицаю: «Хайль!»

Не по душе мне низость, но сейчас

В своем искусстве я бескрыл и сир,

И в грязный мир я сам добавил грязь

Тем самым, что одобрил грязный мир.


 No.52527

Пустошь - ветошь звонкий дым

Просинь - проседь просто грязь

Зависть - повесть в два листа

По дороге наугад

Деревяшка восемь струн

Кто играет тот дристун

Ливень - лошадь - водоем

Безболезненный укол

Кол осиновый в песок

Залечили пустоту

Залатали ручеек

Крепко сшили берега

Слякоть - мякоть просто дождь

Поливает чистый лист

Расцепляет волокно

Горизонтом рыба-кит

Пробирается домой

Свечки - спички - огоньки…


 No.53296

Артикуляція формує чіткий чи млявий овал

обличчя; як акваріум, розбита твоя голова,

нічними рибами розпливаються по всьому тілі стигмати

зісподу шкіри. Ти нічого не матимеш,

окрім промовленого. Димно в слові «Нічого».

Ворушить зябрами ґрат брудна порожня тюрма

на розі вулиць. Усі із неї пішли,

підваживши двері, вдягнувши справжні обличчя,

як одяг навиріст, час якого прийшов.

Уздовж хребта лягає колючий шов,

тебе обплітають міцними стеблами спогади:

дитяча щічка, персиковий пушок,

біле каміння, золоте піднебіння

склепіння церковного, молитва пече тобі,

бо кожна правда формує живі роти

глиняним лялькам безликим.

І чуєш ти,

як смерті залізна вишня співає з горл.

Гумовий і непродишний дим здіймається вгору –

і раптом хтось починає вірити з висоти.


 No.53538

я посредственность, не более

корю себя за это каждый день

зачем сила воли, во мне нечего унимать

я безличность, я даже не ноль

я то самое маленькое число

которое никому не оценить, не отгадать

я бесцельность, увы

моя заурядность распыляется в никуда

и с чего только эта праздность бытия

я беззаветность, точнее навязчивость,

прости меня

обожание мое ерунда

я леность, я безделье, я пустота

я громкий смех

я все и вся


 No.53539

Краски блекнут скукой. Протухает время,

И истомой в шее расцветает лень.

Позабыв поверья, взяв безличья бремя,

Ты погибла, Вера. Ты - живая тень.

Зеркала кривые. Тропы кольцевые.

Зачерствело сердце, и потух Эмпир.

Ты глаза закрыла в никуда пустые

И лукаво лестью славишь чумной пир.

Ты давно не ходишь по помоям улиц,

Где кирпичик каждый адово кричит,

Где растворы яда, гепатит и пули,

И прохожий редок, дик. Тобой забыт.


 No.53541

Встречные огни вызывают во мне страх.

Знать бы наперед, что сделаю не так.

Мчит кабриолет вдоль желтого шоссе,

На честном слове, туда же, куда все.

Мотор стучит - грудью дробь выбивает.

Я не одинок - сзади подгоняют.

Мимо ускользают картинки прежних дней.

Все дальше я от них. Все зримое - страшней.

Кому-то - коку с соком, кому-то - воду с хлебом.

На этой дороге проблема за проблемой.

Все меньше остается до Армагеддона миль

По желтой дороге, и после только пыль.

Жму на тормоза, а меня несет стрелой.

Меня угробят те, что делят цель со мной.

Чувствую, что сердце не слушает руля.

На шее мыльным тросом затянута петля.

Я лечу отвесно камнем в ночь с моста.

Впереди встречают боль и пустота.

Разум мертв забвеньем. Смерти темнота.

Что осталось после - зарытая мечта.

Трасса жизни знаменем впереди лежит.

Не один герой был на ней убит.

Мчишься по дороге - не вздумай тормозить:

Сзади тоже едут, могут раздавить.

Люди смелые, трусливые - все вперед катят

Друг за другом, за остановки жизнями платят.

Дорога бежит. Все друг друга толкают.

Кто вскрывает подарки, кто вены вскрывает.


 No.53544

Ворох чувственных идей

Про уродов и людей.

Смотрит смело из окна,

Из программы новостей

Прямо в душу Сатана,

А под ним моя страна,

Замороженная сном.

Катит снежная волна,

Как картон, сдавив мой дом.

Разве может быть потом,

Когда жизнь стоит петли?

Обрастают весла мхом.

Затонули корабли,

Испустив крики вдали.

Уронив веру в весну,

Потеряв ее в пылу.


 No.53545

Я пью, чтобы забылось, что я пью.

Сомненья, как кино, проходят мимо.

Невыносима мысль: все выносимо -

Незыблемый девиз к каждому дню.

Давно я не надеюсь, что поймут.

Понять творца только творец способен.

Я тих, слаб, безразличен и беззлобен.

Мне все равно - ваш пряник или кнут.


 No.53546

Я смог бы первым стать,

Но выбрал номер ноль.

С утра в суставах боль,

Ей боле не солгать.

Широкая кровать -

Кровавый полигон.

К полудню, сквозь разгон,

Успел, не встав, устать.

И вот пора идти,

Под веки на века.

Закрыть тоску в тисках

Морфейного пути.


 No.53549

Сегодня вдарила внезапно в мозг весна.

И даже мне охота с кем-то драться.

Чтобы зубы выбивать, выкалывать глаза,

Как в буйном отделении, кусаться.

Не так, чтоб мучить, а лишь чтоб сражаться,

Не за идею, Родину и веру.

Кромсать плоть плотью и в сознаньи не копаться,

Забыть закон, мораль, конвенцию и меру.

Копаться только в жизни - пить весну.

Пьянеть от солнца и от испарений снега.

Я до рассвета не хочу ко сну -

С ударом в мозг вдруг вывалилась нега.


 No.53550

Сожаленье - вялый шаг,

И почти всегда назад.

Сожаленья жгли Рейхстаг -

Желтая дорога в ад.

Только здесь и лишь сейчас

Все, что было - все во мгле.

Каждый час открытых глаз -

Жажда власти на земле.

Всадник кляче - злой палач.

А ты сделал шаг к себе.

Сожаленья съели плач -

Плач по власти на земле.


 No.53569

Я радовалась, когда был слышен

Твой голос обращённый ко мне

Даже в минуты печали; от отчаянья

Что не могу ответить

на достойном тебя языке

Ты утратил доверие к речи

Поэтому используешь символы

Их толкование мне недоступно

Хотя твой голос меня достигает

И я всегда готова ответить

Мой отклик очевиден

Как тёплый весенний ветер

В котором слова становятся

Твоим собственным ответом


 No.53724

Однажды в дороге я видел цыган:

Их трое под ивой лежало,

Когда по песку мой большой шарабан

Лошадки тащили устало.

Один себе скрипку небрежно держал,

Весь залит вечерней зарею,

И страстную, дикую песню играл,

Своей упиваясь игрою.

Другой себе трубку спокойно курил,

Следя, как дымок расплывался, —

Доволен собою и счастлив он был,

И больше ни в чем не нуждался.

А третий, привольно раскинувшись, спал…

Цымбалы — на ветках качались…

По чутким струнам ветерок пробегал;

В душе его грезы сменялись.

Все трое — в лохмотьях; заплат лоскуты

Их пестрый наряд покрывали;

Но, гордые волей, сыны нищеты

Насмешку судьбе посылали.

Все трое учили, как век коротать,

Коль доля им — мачеха злая,

Как жизнь проиграть, прокурить и проспать,

Трояко ее презирая.

Я медленно ехал, пока лошадей

Усталых щадил мой возница, —

И долго смотрел на беспечных людей,

На черные шапки цыганских кудрей,

На южные смуглые лица.


 No.53873


 No.54087

Все в мутную слилося тень,

То не было — ни ночь, ни день.

То было — тьма без темноты,

То было — бездна пустоты

Без протяженья и границ,

То были образы без лиц.

То страшный мир какой-то был

Без неба, света и светил.


 No.54401

Старый, старый сон. Из мрака

Фонари бегут — куда?

Там — лишь черная вода,

Там — забвенье навсегда.

Тень скользит из-за угла,

К ней другая подползла.

Плащ распахнут, грудь бела,

Алый цвет в петлице фрака.

Тень вторая — стройный латник,

Иль невеста от венца?

Шлем и перья. Нет лица.

Неподвижность мертвеца.

В воротах гремит звонок,

Глухо щелкает замок.

Переходят за порог

Проститутка и развратник…

Воет ветер леденящий,

Пусто, тихо и темно.

Наверху горит окно.

Всё равно.

Как свинец, черна вода.

В ней забвенье навсегда.

Третий призрак. Ты куда,

Ты, из тени в тень скользящий?


 No.54449

File: 456d325697ea797⋯.jpg (107,46 KB, 1080x1080, 1:1, 1505980922461.jpg)

Жил-был медведь, косолапый и бурый!

Страшный, большой и с мохнатою шкурой!

Однажды на ярмарку двинулся люд,

Подался весь люд и медведя зовут!

Прохожим, проезжим – всем любо глядеть,

Как пляшут три парня, козел и медведь!

Вертелись, крутились, плясали, скакали

И дорогу на ярмарку так скоротали!

Прекрасная дева навстречу идет,

И пышные кудри ее словно мед!

Тут носом задергал красавец наш бурый,

Страшный, большой и с мохнатою шкурой!

Ах, бедная дева, увы ей и ах!

Учуял он мед у нее в волосах!

Пристало ли деве подолом вертеть?

Не стану плясать я с тобою, медведь!

Схватил он ее и давай вертеть!

Медведь, медведь, косолапый медведь!

Мне грезился рыцарь, а ты косматый,

Бурый, и страшный, и косолапый!

Она и брыкалась, она и визжала,

Но все ж от медведя не убежала.

Плясал с нею бурый весь день напролет

И с пышных кудрей ее слизывал мед!

Кричит она: милый ты мой, косматый,

Мой расчудесный медведь косолапый!

На парочку эту всем любо глядеть:

Прекрасная дева и бурый медведь!


 No.54453

File: 2b20430e715e1f0⋯.jpg (454,42 KB, 825x533, 825:533, 21b16e394f9ce40.jpg)

vidi te in somnis fracta, mea vita, carina

Ionio lassas ducere rore manus,

et quaecumque in me fueras mentita fateri,

nec iam umore gravis tollere posse comas,

qualem purpureis agitatam fluctibus Hellen,

aurea quam molli tergore vexit ovis.

quam timui, ne forte tuum mare nomen haberet,

atque tua labens navita fleret aqua!

quae tum ego Neptuno, quae tum cum Castore fratri,

quaeque tibi excepi, iam dea, Leucothoe!

at tu vix primas extollens gurgite palmas

saepe meum nomen iam peritura vocas.

quod si forte tuos vidisset Glaucus ocellos,

esses Ionii facta puella maris,

et tibi ob invidiam Nereides increpitarent,

candida Nesaee, caerula Cymothoe.

sed tibi subsidio delphinum currere vidi,

qui, puto, Arioniam vexerat ante lyram.

iamque ego conabar summo me mittere saxo,

cum mihi discussit talia visa metus.


 No.54466

Перекличка, привычка, отмычка, система, примета

Путник рвется к теплу, радость к злу, месть приходит на месть

И в глазах поляроидных сфинксов двадцатого века

Отразилось такое, о чем эти песни и есть.


 No.54479

Милый друг, не верю я нисколько

Ни словам твоим, ни чувствам, ни глазам,

И себе не верю, верю только

В высоте сияющим звездам.

Эти звезды мне стезею млечной

Насылают верные мечты

И растят в пустыне бесконечной

Для меня нездешние цветы.


 No.54694

Омерзением собачьим

Выплёвываю вас всех

Не иначе

Терпеть не могу уклады

Рабочьи

И всех иных и прочих

Считаю себя лучше вас

На деле куколка без глаз

Без чего-то важного

А может без всего за раз

Какой-то умный пидорас

Назвал меня паскудой

Ебитесь нахуй в своей луже

В помойной яме

Сверхъценных идей

А я Птолемей

Беру автомат и в лица стреляю

Постой…

Это же моё лицо.

Слегка страшно

Но в общем-то не важно

Не меньше страшней

Прожить среди вас

Ещё хотя бы несколько недель.

Ненавижу!


 No.54707

>>54449

Кто-то ворует из магазинов пакетики со сметаной под майкой.


 No.54732

>>54707

Зачем это тебе?




[Назад][Наверх][Каталог][Nerve Center][Cancer][Post a Reply]
удалить пост [ ]
[]
[ / / / / / / / / / / / / / ] [ dir / agatha2 / caco / choroy / dempart / doomer / lisperer / o / vietnam ]